Пластиночные страсти

Евгений Янушевич
В середине семидесятых во мне проснулся интерес к опере. Я думаю, что искру заронил замечательный преподаватель Виктор Боровский, у которого я, студент театроведческого факультета Института театра, музыки и кинематографии, прослушал курс истории оперы. Всерьез же этот интерес пробудился немного позднее, и что дало ему толчок, я не берусь сейчас определить. Впрочем, классическую музыку я любил всегда, и вот дошла очередь до вокала.

Тогда я был равнодушен к русским операм, за исключением "Пиковой дамы", которая и по сей день моя любимая. Хороших же записей зарубежных опер было немного, а если и были, то на русском языке, что меня не устраивало. Но в семидесятые годы - так уж совпало - стали появляться записи с зарубежными исполнителями. Их было мало, и если уж выходил один вариант "Летучего голландца" или "Сомнамбулы", будьте уверены, что второго ни за что не дождетесь. Оперы продавались в стандартных коробках, краткое содержание печаталось прямо на внутренней стороне коробке или на листике-вкладыше, и ни о каком либретто, да еще на нескольких языках, не приходилось и мечтать. Качество пластинок тоже было очень ненадежное. Правда, стоили они дешево, рубль или полтора за пластинку, в зависимости от плотности конверта.

Сергей Дунаевецкий и Женя
И тут мне повезло. Вернее, нам, потому что в то время у меня был близкий приятель в Москве, Сережа Дунаевецкий, который тоже воспылал страстью к вокалу практически одновременно со мной. В общем, повезло нам обоим. В то время в Москве околачивался американец, преподаватель русского языка из известного, в частности, своим отделением славистики университета в Блумингтоне. Он привез в Союз на практику группу студентов-славистов. Где, когда и при каких обстоятельствах мы познакомились с Лавриком - так он русифицировал свое имя Лоуренс, Ларри, - я сейчас не помню, да это и неважно. Он провел в Москве пару месяцев, приезжал со студентами и в Ленинград на несколько дней. В общем, за это время мы все сдружились.

Lawrence Richter, конец 1970-х годов.
Вернувшись домой в Блумингтон, Лаврик рассказал о нас своему знакомому, господину Башнеллу, у которого в Блумингтоне был магазин классических пластинок. И вскоре этот господин Башнелл написал мне письмо (к тому времени я уже довольно прилично знал английский), в котором предложил нам такую коммерческую сделку. Он нам будет высылать американские диски в обмен на советские. Обмен должен был производиться из расчета один полноценный американский диск за три советских. Вот уж поистине предложение, от которого нельзя отказаться! Было решено, что мы будем отсылать ему каждый по 12 пластинок в месяц, а он нам - две посылки по 12 пластинок в три месяца.

Чтобы облегчить ему жизнь, было решено, что все будет поступать на мой адрес. Почему он не высылал сразу 24 пластинки одной посылкой? Тут дело было в советской таможенной пошлине, которой облагались пластинки из капстран. Если пластинок было меньше 12-ти, пошлина была 5 рублей за пластинку, но если их было больше, то пошлина удваивалась. Для меня пошлина и в 5 рублей была непомерно велика - ведь моя зарплата переводчика в Институте механизации сельского хозяйства была 120р. в месяц, то есть примерно 90 р. чистыми. Наскрести 60 рублей, чтобы выкупить посылку, пусть и не каждый месяц , мне было очень трудно и часто приходилось одалживать деньги у добросердечных сотрудниц. Поэтому мы и попросили Башнелла высылать свои посылки с надежным интервалом , чтобы они не оказались на таможне одновременно. Как-то раз такое все же произошло, пошлина взлетела до небес, но я как-то выкрутился. Не выкупить посылку - такое в сознание не умещалось.

В основном Башнелл заказывал редкости, вроде симфоний Глазунова или Кабалевского, по-видимому, то, что его конкретно просили достать университетские исследователи русской и советской музыки. Очевидно, у него были и каталоги фирмы "Мелодия" (других фирм в СССР тогда не существовало), потому что все его заказы сопровождались номерами записей. Но в нашей стране тот факт, что пластинка имелась в каталоге, вовсе не означал, что ее можно было легко найти в магазине. Чтобы набрать необходимые 12 пластинок в месяц, мне приходилось не только обходить все пластиночные магазины в центре Ленинграда, но и объезжать окраинные универмаги - пластиночные отделы имелись во всех. Порой и это не помогало. Тогда я добавлял несколько пластинок наугад, но Башнелл, очевидно, их пристраивал, потому что никогда не выражал неудовольствия. В Москве выбор был получше.

В свою очередь он периодически высылал нам каталоги пластинок Schwann, по которым мы делали свои заказы. Эти каталоги стали нашей Библией! Их толщина, и, соответственно, выбор музыки, казались невероятными. Нельзя было себе представить, что где-то есть страна, в которой такое количество записей можно просто купить, а не "достать". Но поскольку наш выбор был ограничен 12-ю пластинками, а хотелось, естественно, все и сразу, сладостные муки - что заказать на этот раз? - терзали наши души. Мы писали друг другу письма ежедневно, буквально ежедневно, обсуждая свои дезидераты.
Мне приспичило иметь все "Кольцо Нибелунгов" с Караяном, но ведь три его части, не считая "Золота Рейна", состояла из пяти дисков каждая! Значит, на все остальное в этом заказе останется только семь! Тут же начиналось страстное письменное обсуждение, стоит или не стоит этого делать, перелистывание страниц Schwann'а, чтобы понять окончательно, чего я больше хочу - "Норму" с Сазерленд, "Силу судьбы" с Леонтиной Прайс или все-таки караяновскую "Гибель богов". Помню, что в конце концов я собрал полностью "Кольцо" и никогда об этом не пожалел. Как, впрочем, получил и "Семирамиду" и "Силу".

Но ведь западные пластинки не только несли высококачественные записи божественных звуков, их литературное и полиграфическое оформление было на том же уровне. Помню, как меня поразила коробка "Ариадны на Наксосе" Рихарда Штрауса. Для обложки была взята, кажется, картина Тинторетто, и такому качеству печати могли бы позавидовать художественные альбомы советского выпуска. Часто внутри коробок пластинки не только были в бумажных конвертах с целлофаном внутри, но еще и переложены квадратами тонкого пенопласта. После грубого картона блеклых советских обложек, это впечатляло! Скажете - не важно? Важно! В этом не только расчетливое стремление поярче упаковать товар, чтобы лучше продавался, а прежде всего, хочется верить, уважение к творцам, композитору и исполнителям. Не говорю уж о том, что в каждой коробке имелся буклет с либретто на нескольких языках и подробным музыковедческим исследованием о композиторе, опере и исполнителях.

Эта эйфория продолжалась несколько лет. Мой двоюродный брат Георгий наблюдал за ней с иронией и как-то даже спародировал нашу ежедневную корреспонденцию, написав Сереже письмо от моего имени ( наши почерки были довольно похожие) о том, что якобы произошла трагедия: большой английский словарь упал на проигрыватель и сломал драгоценную пластинку. Очень смешное и правдоподобное письмо, однако подделка была уличена тут же, потому что там были какие-то неточности в названии пострадавшего диска.

Конечно, я не мог себе позволить ни ежемесячные расходы на отправляемые мной пластинки, ни тем более платить 60 рублей за то, чтобы получить посылку. Мне надо было какие-то из них продавать. А делать этого жуть как не хотелось! Найден был следующий выход из положения. Полноценной пластинкой считалась такая, которая стоила в те времена 8 долларов. Но были и фирмы (например, Seraphim, отделение фирмы Angel), которые выпускали дешевые пластинки, по 4 доллара, и их Башнелл предложил считать две за одну. Я заказывал одну или две дешевых, рассчитанных на продажу (в Союзе их можно было продать за 20-25 рублей), и таким образом возмещал свои траты, почти не урезая количество заказов для себя.

Кое-кто из завистников обвинял меня в спекуляции, но я с этим не согласен. Спекулировали те, кто перепродавали товары из советских магазинов. То, что продавал я, в магазине купить было невозможно, и официальной советской цены на западные пластинки не было. А кто определит цену тем усилиям, тому времени, которое приходилось тратить на поиски заказов Башнелла?

Наш обмен продолжался года три, до тех пор, пока сначала Сережа, а вскоре и я, не уехали за границу насовсем. Живя в Лондоне, я постоянно пасся в магазинах пластинок с их бесконечными рядами и головокружительным выбором записей. Я мог купить все, что хотел, или заказать тут же в магазине, если того, что я искал, не было в данный момент. Мог планировать и откладывать на потом. Но никогда уже я не испытал того волнения, той радости открытия, того почти эротического наслаждения, как в те далекие годы, когда я зимним вечером бежал с почты домой, прижимая к груди тяжелую растаможенную коробку и еще не знал, какие именно сокровища она таит.

Евгений Янушевич

Георгий Янушевич: В 1983 году Женя уехал на постоянное место жительство в Англию, но всю свою коллекцию пластинок увезти не смог, такая она была большая. Осталась огромная тяжелая коробка с пластинками. Когда год спустя, в 1984-м, я уезжал на ПМЖ во Францию, то мне было сказано, что эту коробку я должен взять с собой, т.к. «другого такого случая не представится». У меня своих вещей была тьма, ведь уезжал насовсем, а тут еще эта неподъемная коробка, самая тяжелая вещь из всего моего багажа. Что ж, повез. Ехать до Парижа пришлось с пересадкой в Кёльне. Выгрузился на платформе в Кёльне, оказался, между прочим, впервые в капстране. Что делать, как тащить этот груз на вокзал через подземные переходы? Стояли тележки для багажа, но в них надо было вставить монетку, уже не помню – 1 или 2 немецкие марки. Где ее взять? И тут я решился на то, чего никогда в жизни не делал. Я попросил у проходящих мимо немецких людей 1 или 2 марки, просто как бомж какой-то. Мне вежливо и любезно деньги дали, я взял тележку, загрузился и отправился в здание вокзала. Через некоторое время Женя приехал в Париж и забрал свои драгоценные пластинки. Прошло какое-то время, появились компакт-диски, и нашим коллекционерам эти виниловые пластинки оказались ненужными. Их выбросили…

Зима, лёд, холодильник.

Колоничка зимой. 70-е годы.
Раньше не было никаких холодильников. Для длительного хранения большого количества продуктов использовали погреба, которые весной заполняли льдом. Лед брали на водоемах. Очень давно, в конце 1950-х годов, мы, дети, часто наблюдали за этой процедурой в Пушкине, на Колонистском пруду. Зимы тогда были морозные, лед толстый. Рабочие распиливали лёд на квадраты, примерно 5 на 5 метров. На такую плавающую квадратную льдину можно было встать и покачаться. Потом такой квадрат вытаскивали ломами и, кажется, делили на более мелкие куски. На лёд озера заезжали грузовики, к кузову приставлялись доски, и глыбы льда с помощью тросов затаскивали на машину. После этого на озере оставались большие квадратные полыньи, и пока они не замерзали, вокруг них устанавливали предупреждающие знаки.

Из воспоминаний Виктора Писарева, жившего в Пушкине в 1920-е годы: "Весной лёд на пруду резали и вывозили для набивки погребов. Было интересно наблюдать, как под предварительно обколотую льдину подводили сани, потом их дружно вытаскивали с прозрачной глыбой льда".
Нарезка льда и вывоз его на санях.

>












Я не помню, как хранили продукты в домах летом, особенно в жару. Вероятно, вообще не покупали ничего скоропортящегося. В холодное время года всё выносили в коридор. На продукты покушались кошки, поэтому на крышки кастрюль с супом клали тяжелые предметы, булыжники. Всё равно кошки иногда сбрасывали крышки и вытаскивали мясо. Впоследствии у нас в коридоре появился шкафчик, куда и складывали всё съестное. Бóльшую часть года он и был нашим холодильником. (А хлеб и булку, чтобы они не черствели, хранили в комнате в большой кастрюле с крышкой.)

Кроме того, продукты вывешивали в сетке-авоське за окно. Почти в каждом окне у форточки висела такая сетка или сумка. Продукты в сетках, правда, нужно было тщательно заворачивать, так как их могли склевать птицы.

Первый холодильник у нас появился в середине 60-х годов – большой и массивный, кажется, Ереванского завода. Одновременно он служил кухонным столом. Работал отлично и простоял у нас до 1984 г., т.е. около 20 лет. Только дверца со временем стала неплотно закрываться, и приходилось ее подпирать тяжелой гирей.

Дом зимой.

Примерно 1959 г. Привезли ящик
для двух газовых балонов.
Когда я читаю в газетах или вижу по телевизору репортажи о том, что где-то сгорел старинный собор или иное, казалось бы, несгораемое сооружение - чему там гореть, одни камни ведь? - мне всегда вспоминается наш деревянный дом в Пушкине. Вот уж кто, можно сказать, напрашивался на пожар, ан нет, выстоял до самого нашего отъезда, да и потом погиб не от огня.

Это был довольно большой деревянный дом в два этажа, построенный в конце 19-то века. Квартир с отдельными входами было четыре - две на первом этаже и две наверху, - но, как и повсюду в СССР, квартиры превратили в коммунальные, благодаря чему дом мог вместить пять-шесть семей. Мы делили кухню с еще одной семьей, которая - втроем, а потом и вчетвером - занимала одну комнату. У нас же было две смежных комнаты с дровяной печкой (см. главку "Сараи, дрова"). В доме были водопровод и канализация, но, конечно, о горячей воде не приходилось и мечтать. Для мытья посуды, стирки и прочего воду нужно было греть на газе, который мы получали в баллонах. Один баллон стоил 1 рубль 60 копеек. Их нужно было заплатить в сберкассу, и через несколько дней специальная служба привозила баллон с газом, которого хватало на месяц. На самом деле баллонов было два. Один был подсоединен к трубке, подававшей газ на наш второй этаж, а другой баллон стоял рядом в специальном металлическом шкафчике во дворе у лестницы. Когда газ в одном баллоне заканчивался, мы сами подсоединяли трубку ко второму баллону, и вот тогда и надо было платить, чтобы привезли новый полный баллон. Эта система работала хорошо, и я не помню случаев, чтобы мы оказались бы без газа. Удивительно, что за все это время никаким хулиганам не пришла в голову мысль поджечь баллоны и посмотреть, что будет.

Пока дом был заполнен жильцами, в нем было тепло: он был добротно сделан, его бревна не гнили. Все проблемы начались тогда, когда семьи стали получать новое жилье и выселяться, а новые жильцы больше не въезжали. Я не помню, в какой последовательности и как долго это происходило - наверняка несколько лет, - но в конце концов я и Жора остались в доме одни. Вот тут и начались проблемы. Опустевший нижний этаж перестал отапливаться, а это значило, что зимой в сильные морозы вода в трубах замерзала. Смутно помню, как я спускался на пустой первый этаж и поливал там замерзшие трубы кипятком или заливал кипяток в замерзшую раковину на нашей кухне. В общем, водоснабжение всегда удавалось восстановить. Зимой на ночь воду в кухонном кране вообще не закрывали, поскольку все же проточная вода замерзает медленнее. Из щелей в наших комнатах снизу поднимался холодный воздух, и мы заделывали их замазкой, клали какие-то коврики, но это мало помогало. Чтобы хоть как-то облегчить положение, в выселенную квартиру под нами притащили некую конструкцию типа решетки из металлических прутьев и подсоединили ее к электропитанию. И эта штуковина, бывшая постоянно под напряжением, грела комнату и хоть немного отодвигала неизбежное замерзание водопровода. Такое можно было делать еще и потому, что в условиях советской безалаберности никто не позаботился о том, чтобы перекрыть подачу электричества в квартиры, из которых все выехали. Мы не преминули воспользоваться этой оплошностью жилконторы и на своем этаже: длинный провод подавал нам бесплатное электричество из соседней квартиры, питавшее наш постоянно включенный электрический обогреватель (еще один пожароопасный прибор!). Надо учесть при этом, что проводка в доме была крайне ветхая, никогда не чинилась, но, тем не менее, работала исправно. Разве что иногда вылетали пробки, но с этой простой операцией - поставить новый жучок - я легко справлялся сам.
Газовый балон.
Вот так мы и прожили несколько последних зим в доме на Московском шоссе. Есть, есть какая-то сила провидения, которая решает, чему быть. Мы не только ни разу не испытали ничего и близко похожего на пожар, но нас и ни разу не ограбили, хотя по советским меркам в доме было чем поживиться – у нас было много книг и иностранных пластинок. Замки были чисто условные, грабителя они не остановили бы, но, видно, у дома был свой ангел-хранитель.


Евгений Янушевич.


Керосинка.
Но до 1960 года не было никакого газа, были керосинки, которые потом сменили более совершенные устройства – керогазы. Керосинка, существовавшая, видимо, с начала ХХ века, была устроена на простом принципе - там был резервуар для керосина и два фитиля. В откидном корпусе имелось окошко из слюды, через которое можно было следить за тем, как горит огонь. Помню, что слюду для этого окошка было не так просто купить, ее с большим трудом доставали. У нас на кухне были две керосинки – наша и соседская. Нагревалось и варилось на них всё очень медленно и, кроме того, все кастрюли и чайники были сильно закопченными. Естественно, нужен был керосин. За ним ходили в керосинные лавки, которые в Пушкине сначала располагались в бывших сторожевых будках у ворот некогда существовавших богатых усадьб. Впоследствии открылись хозяйственные магазины, где продавался среди прочего керосин. Стоил он недорого, кажется, 55 копеек за литр по-старому, или 5-6 копеек по-новому (после 1961 г.). За керосином ходили с бидоном на 5 литров. Бидоны – наш и соседей – стояли в коридоре. В кухне была воронка, нужная для заливания керосина в керосинку. Иногда было неясно, сколько осталось керосина и, чтобы замерить уровень, в отверстие заливки опускали скрученную в трубку газетную бумагу. Я не помню, как умудрялись нагревать на керосинках большие количества воды, например, для стирки или мытья детей.

Позднее, в конце 50-х, появились керогазы. В отличие от керосинки, там был круглый цилиндр, в котором происходило расщепление и горение керосина. Керогаз, конечно, был более совершенным нагревательным прибором. Он уже не коптил, однако создавал своеобразный чад, распространявшийся на всю кухню. Вместе с керогазами появились и так называемые чудо-печки – круглые кастрюли с застекленным верхом, в которых пекли пироги и прочую выпечку.
И керосинки, и керогазы стояли в кухне на кирпичной дровяной плите, покрытой клеенкой. Но в некоторых случаях плиту растапливали и пользовались имевшейся там духовкой. Приблизительно в 1960 году плиту разобрали, кирпичи выбросили. Вместо нее установили плиту газовую, и это было тогда в диковинку.

Вторые рамы.

Когда мы жили в нашем старом деревянном доме на Московском шоссе, то каждую осень, примерно в последнюю неделю октября, нам приходилось вставлять вторые оконные рамы. Казалось, что так и будем всё время жить в этом доме и так и будем каждый год дважды заниматься рамами – осенью вставлять, весной вынимать. А вот теперь приходится вспоминать с трудом, как это было.

С весны вторые оконные рамы хранились на чердаке – наши и всех жильцов дома. У нас было три окна и, следовательно, шесть рам. На торце рамы были надписаны, значилась фамилия владельца, а также примерное указание расположения – «юг», «север». На чердаке рамы покрывались толстым слоем пыли и грязи. Поэтому сразу после того, как их сносили вниз, их тщательно мыли и протирали. Но перед этим занимались первыми, наружными рамами. Их тоже мыли и протирали, потом замазывали щели и дыры замазкой и заклеивали полосками бумаги. Я точно не помню, но, кажется, давно, в 1950-х годах, специальная бумага для заклейки окон в виде рулонов еще не продавалась. Полоски сами нарезали из бумаги, иногда из газет. Потом появились рулоны бумаги для заклейки окон, но без клея. Клей крахмальный готовили сами.

Замазав и заклеив первые рамы, приступали ко вторым. Как правило, они с трудом становились на место, приходилось долго с ними возиться, вколачивать на место молотком. В конце концов, и их замазывали и заклеивали. Между рамами клали вату. В некоторых семьях было принято посыпать эту вату между рамами разными блёстками, класть поверх что-то блестящее, какие-нибудь ёлочные украшения. Мы этого не делали.

Итак, вторые рамы вставлены. В комнате сразу становилось как-то по-другому. Вид другой, а, главное - теплее. Говорили: «Покров – натопи избу без дров». Т.е. утепли ее.

Одно из наших окон с двойными рамами. 1970-е годы.

Кондрица. 1957 год. Сад Пресвятой Богородицы.

Кишинев. Арка.
В 1957 году после отдыха в Алуште мы с мамой приехали в Кишинев. В то время там дома была только бабушка. Меня впервые решили отправить в пионерский лагерь, в Кондрицу Страшенского района, в километрах 30 от Кишинева. Путевку туда было достать трудно, но тетя ее достала через Академию наук МССР - аж на два срока. Предполагалось, что мне там будет очень хорошо и что я там даже поправлюсь. Взрослые посчитали, что мне нет смысла сидеть в пыльном Кишиневе на попечении одной бабушки. Вроде бы и я был внутренне согласен на это, хотя некоторое беспокойство имелось. Что такое пионерлагерь? Обе составляющие этого слова были мне малоприятны.





Ну вот, в одно прекрасное июльское утро я встретился в условленном месте с девочкой Леной Пелях, направлявшейся в тот же лагерь, и сопровождающими ее взрослыми, и мы поехали на «Москвиче» в Кондрицу. Помню шоссе, широкие просторы Молдавии, ветерок из приоткрытого окошка.
Пионерлагерь Кондрица и озеро перед ним.


Приезжаем. Первое, что бросается в глаза, это высоченная монастырская стена и ворота в ней. Проходная, железная дверь. Документы и оформление. Имя, фамилия. «Сейчас мы тебя отведем в комнату, где ты будешь жить». Обед будет тогда-то. Отвели в небольшие одноэтажные строения, я оставил чемоданчик под кроватью и пошел осматривать территорию. На большом возвышении была заколоченная церковь, но к ней, кажется, даже никто не пытался подниматься. Была еще одна закрытая церковь, много могил вокруг нее. Ряд служебных помещений, явно монастырских, переделанных под нужды пионерлагеря. А главное – весь лагерь был обнесен мощной высокой стеной, которую, как сразу же стало понятно, перелезть было невозможно. Всё, попался, выхода нет, вернее есть, но только с разрешения и через проходную, и группой, и строем…

Вот так я и бродил по территории, осваивался. Осмотрел монастырское кладбище, нашел там удобное местечко у одной красивой могилы на пригорке, надгробие было (впоследствии скажут – он в Бога верит, потому там и сидит), и решил, что это будет мое место, здесь я буду сидеть. Это будет мой пассивный протест в виде неучастия в происходящем.
«Ударили молотком об рельс у штабного барака. Прерывистый звон слабо прошел сквозь стекла и скоро затих: холодно было, и надзирателю неохота была долго рукой махать». Нет, не совсем как у Солженицына, но всё же ударили молотком об рельс, позвали к обеду. «Перед столовой сегодня - случай такой дивный - толпа не густилась, очереди не было. Заходи». Примерно так. Тем не менее, большинство детей веселилось и резвилось. Во всяком случае, в лагере им явно нравилось. Та же Леночка Пелях, что ехала со мной, впоследствии всем восхищалась. Это они через пятьдесят лет, когда появится Интернет, на одном сайте создадут рубрику с фотографиями «Наше счастливое пионерское детство в Кондрице». Ну что было делать? Первое – это писать письма «на волю» и требовать, чтобы меня срочно забрали. Итак:

Дорогая бабушка!
Только что был завтрак. Бабушка, мне здесь не нравится. Кормят плохо, один (?) раз в день, мало. Всё холодное. Не высыпаюсь. Засыпаю в 12, а встаю в 7. У меня даже болит голова. Сидим за решеткой и смотрим на волю. Поход будет только один. Приехал ли Женя с мамой? Пусть они приедут в воскресенье 7 июля [1957] ко мне. Возьми меня из этой «Кобрицы» числа 20-го июля (смена 27/VII). Не дай бог остаться на 3-ю смену. Я думаю, что я не поправлюсь и похудею. Пришли мне 4 конверта. Ж.














Поход был действительно - один. Строем, по двое, всех вывели в лес, отлучаться от колонны не разрешали, шаг влево, шаг вправо… прогулялись – и вернулись – через проходную. Около лагеря-монастыря было озеро. Нас на него тоже один раз выводили. Но купаться разрешали только по одному и, кажется, в сопровождении взрослых, точно не припомню. Там же, около озера, однажды устроили беседу с заезжим агитатором. Кое-что запомнилось. «Так, ребята, как вы думаете, война закончилась или нет? А? Так вот, я вам скажу, война не закончилась. Она продолжается. Ее ведут против нас страны капитализма, которые…» и т.д. Потом он перешел на атеистическую пропаганду, стал рассказывать про ужасы, которые творят сектанты (детей закапывают живьем, отравляют колодцы). Не помню, к чему относился сюжет с конфетами с напиханными в них мелкими иголочками с целью убийства детей, но он точно был. Очевидно в воскресенье, в день посещений, я писал:

Дорогие тётя, бабушка и Женя!

Я сегодня ждал вас целый день. Почему вы не приехали? Приезжайте ко мне в среду 10 июля и заберите меня обязательно, обязательно!!! Здесь очень плохо!!! Не знаю, проживу ли я здесь еще неделю. Приезжайте как можно скорее!!! За эти дни в лагере я похудел на 2 кг. Не высыпаюсь. Хочу кушать. До свидания. Жоржик.
Надо сказать, что таким я был там не один. Однажды разрыдался мальчик молдаванин, почти не знавший по-русски. Он что-то причитал по-молдавски. Привели человека, знавшего язык, мальчику оказывали психологическую помощь. Потом у нас образовалась группка диссидентов. С ними я и проводил время. Мы осуждали порядки в лагере, критиковали руководство, расписывали друг другу прелести свободной жизни в городе, когда можно неограниченно гулять во дворе и вообще где угодно, обсуждали варианты побега. Кто-то рассказывал об удачных случаях побега, когда кому-то удавалось за ночь дойти пешком до города и оказаться дома. Большинство считало, что лучше всего смыться во время организованной прогулки или купания, спрятаться в лесу, а с наступлением темноты начать продвигаться по шоссе в сторону Кишинева. Со временем тема побега становилась всё более захватывающей.




Было одно хорошее событие. В какой-то из дней приехало кино, на стене церкви натянули экран, все расселись вокруг. Показывали «Карнавальную ночь» Э.Рязанова, она только-только вышла. Хороший фильм. Я и сейчас его с удовольствием пересматриваю.


Воскресенье, день посещений. Все ожидали этого дня и я особенно. Нужно было, чтобы приехала тётя и нужно было во что бы то ни стало ее уговорить забрать меня обратно в город. После долгого ожидания наконец распахнулась дверь и я ее увидел – она приехала. Помню только, что уговаривал я ее долго, она встречалась с воспитателями и руководителями, о чем-то с ними говорила. И помню только тот радостный момент, кода я уже точно осознал, что в лагере не останусь, что «раз уж он так не хочет тут находиться, то ничего не поделать, придется его забрать». Кто-то из воспитателей: «мы взяли его под особое наблюдение, мы не могли понять, почему ему здесь так не нравится, в то время как все остальные дети…» Как бы то ни было, тёте теперь предстояло где-то расписаться, мне - сложить вещи, и уже скоро мы неслись по шоссе в маленьком автобусе в Кишинев.
Кондрица. Церковь Пресвятой Богородицы.

Между тем, Кондрица сейчас включена в туристический маршрут по монастырям Молдавии, это место опять стало известным и почитаемым. Тогда я ничего этого не знал.

«Сад Пресвятой Богородицы» - так назвал свою обитель нынешний настоятель Кондрицкого монастыря архимандрит Филарет. Каждому живущему здесь хватает тишины, духовной и материальной пищи, покоя и умиротворения. Предание гласит, что основал монастырь гайдук Кондря. На старости лет он пришел к живущему в этих местах монаху и исповедался. За большие грехи, которые он сотворил, промышляя разбоем, ему был дан канон - Кондря должен был найти сухой пень и поливать его, принося воду во рту. Монах сказал, что если случится чудо, пень прорастет, выпустит зеленые ветки, значит, Бог прощает грехи гайдука. Дошедшее через века сказание утверждает, что чудо произошло. На месте, где зазеленел пень, Кондря построил деревянную церковь.

«Монастырь Кондрица, построен в 1783 году в княжестве Молдова. В 1820 г. там возводится каменная церковь «Св. Николай», в 1891 г. построена церковь «Успения Божьей Матери». С началом повального закрытия монастырей после советской оккупации Кондрицкую обитель закрыли одной из первых - осенью 1947 года. Тогда в ней проживали почти 60 монахов. Часть монашествующих расселили по еще действующим монастырям, немощных отправили в дома престарелых, молодежь определили на работу в колхозы. На месте монастыря была организована лесная школа, зимняя церковь превращена в клуб, летняя - в склад ядохимикатов. Через 12 лет здесь открыли пионерский лагерь имени Зои Космодемьянской. И лишь в 1993 году монастырь вернули его законным владельцам. То, что получили монахи обратно, трудно передать словами. Но они не опустили руки и верят в возрождение и процветание обители. Когда-то монастырь владел тремя озерами, двумя мельницами, лесами и виноградниками. Сейчас он живет доходами со своей фермы, пожертвованиями прихожан, торговлей".

Рядом находится резиденция президента Молдавии «Кондрица», туда приезжают главы разных государств. Всё изменилось с тех времен.
















Я в лодке на Комсомольском озере в Кишиневе. 1958 год.

Побывал в Кондрице в этом (2009) году. Кое-что узнал. Фото - здесь.

Георгий Янушевич

Путешествие Брянск - Краснодон - Москва в 1959 году.

Летом 1959 года для школьников была организована большая туристическая поездка по маршруту Ленинград – Брянск – Краснодон – Москва. Она стоила денег, и не все родители могли себе такое позволить. Помню, что моя мама и София Сергеевна, мама Володи Зарубайло, долго советовались, прежде чем купить нам эту путёвку. Тогда я закончил 5-й класс школы, мне было 13 лет. Одним из условий оплаты поездки была работа по уборке во время ремонта 409-й школы г.Пушкина. Мы действительно там работали, мыли полы, выносили мусор. В те времена дети редко куда ездили, и помню, как многие нам завидовали, что мы отправляемся в такое дальнее путешествие. Кроме Володи Зарубайло, в группе были Боря Кислюк, Мадлен Кононова, Алексей (Лёша) Печёрин (1947-2006), Федя Каплан (умер).

Ленинград. Московский вокзал

Отъезд был 2 июля (1959) в 8.30 утра с Московского вокзала Ленинграда, поезд №21 Ленинград – Кисловодск. Меня провожала мама, мы доехали до метро «Площадь Восстания» и оттуда прошли до Московского вокзала. Всё было необычно, это первый раз мы ехали без родителей поездом дальнего следования. Эта ситуация меня настолько увлекла, что в ответственный момент отправления поезда я даже забыл о стоявшей у окна вагона маме (чего до сих пор не могу себе простить…). С нами были несколько сопровождающих, медсестра.

2 июля 1959. В поезде. Погода средняя, облака, проехали полосу дождя. В 11 час. была Малая Вишера. Скоро Бологое. Кушаю сгущенное молоко. На банке написано pilnpiens ar cukuru.

Брянск. Железнодорожный вокзал.

3 июля 1959. Сегодня в 5 часов утра приехали в Брянск. Погода плохая, идёт проливной дождь. Когда у вокзала ждали автобус, был сильный гром. Наконец, автобус пришёл и мы поехали. Затем ещё прошли и сели на другой автобус, потом ещё шли, увязая в грязи. Наконец добрались до турбазы. Там отдыхали, очень баловались. В 9 часов [утра] собрались варить «обед», к 12 часам сварили пшённую кашу, подгорелую.
Брянск. Центр города.

Из письма домой, 3 июля 59: Здравствуй мамочка! Сегодня прибыли в Брянск. Ехали очень весело. Все очень много кушали. Я три раза завтракал и два раза обедал. Володе [Зарубайло] стало дурно, его тошнило и у него была рвота. Я тоже объелся. В 5 часов утра приехали в Брянск. Шёл сильный дождь с грозой. Брянск – город небольшой. Только в центре красивые и большие дома, а на окраине грязно. Мы еле добрались до турбазы. Сейчас лежу и пишу письмо. Жоржик. Завтра утром уезжаем в Навлю.
Брянск. Турбаза.

Потом нам предстояло пойти в краеведческий музей. В музее было скучно и нудно, потому что рассказывали про войну и революцию. Мы очень устали, никто не слушал экскурсовода. Все искали место, чтобы посидеть. Затем тот же экскурсовод повёл нас по городу. Мы взобрались на гору, откуда открывалась панорама Брянска и его окрестностей. Видна река Десна, на которой стоит г.Брянск. Возвратились на Турбазу. Дорогой по оврагам собирали землянику. Затем, в 3 часа, был обед №2. или «ужин» (всё перепуталось). Была лапша с тушёнкой и чай. Всё очень вкусно. После «обеда» ходили по оврагам, сталкивали глыбы. Сейчас я дежурю, сижу на кровати и пишу.
Брянск. Вид города.
Город Брянск мне не понравился. Очень разбросанный и расположен буквой «С». Расстояние от центра до окраин огромное. Здания некрасивые. Плёнки (фото) не достал.

5 июля 1959 г., понедельник. Вчера, 4/VII, в 3-29 выехали в село Навля. Примерно в 5 часов туда приехали. Сели в садике и ждали, пока Виктор Иванович заботился о помещении, кушали ягоды – землянику, чернику, клубнику, которые купили на базарчике. Помещение досталось хорошее, с кухней, радио и со всеми удобствами. Вечером ужинали. Была гроза, беспрерывно сверкали молнии, лил дождь. Плёнки (фото) не достал ни в Брянске, ни в Навле. Навля – село хорошее. Здесь много магазинов, клуб, дом культуры и т.д. Также имеется речка (Навля), на которую мы собираемся пойти. Сегодня мы весь день отдыхаем. Я проснулся в 8 часов. Все пошли на зарядку. Скоро будет завтрак. Очень интересно и весело, по вечерам рассказываем разные истории и анекдоты. Завтра или послезатвра выедем в лес, до леса 20 км, мы это расстояние проедем на машине. По лесу, через глушь, не пойдём, а только по тропинкам. Я истратил 9 рублей, осталось 25.


7 июля 1959 г. Навля. Затем был завтрак. После завтрака валялись на кровати, читали, играли в «кинематограф». В 3 часа был обед. После обеда ходили к «партизанам». Когда вернулись, баловались, бегали на дворе. Была гроза сильная, но я заснул.
Брянские леса.

8 июля 1959. Здравствуйте, дорогие мамочка, бабушка и тётя Варя! Во вторник мы поехали в лес. До села Пролысово (30-35 км) мы ехали на машине, в кузове. Машина два раза застревала в грязи. В селе переночевали. На следующий день пошли в сам лес. Сначала шли с проводником (по партизанским местам), а дальше без него. Пройдя километров 20, прибыли в какой-то хутор, домов 10-12. В ста метрах, в палатках, переночевали. Утром сделали завтрак и сварили варенье из земляники. Здесь её много. Дальше пойдем в другое село, а затем вернемся в Навлю (10 июля). Оттуда поедем в Харьков, там пересадка. Напишу письмо из Навли. До свидания. Жоржик.



8 июля 1959. Приехали в село Зелепуговки. Село хорошее, но погода неважная, моросит дождь. (…) Потом я заснул. Когда проснулся, была сильная гроза. Собирались идти пешком (18 км), но не пошли из-за плохой погоды. Ехали на машине. Вернулись в Навлю. В Навле очень хорошо, как дома.



Место в лесу. Брянская обл.
Однажды в походе по Брянским лесам мы заночевали в лесу в палатках, расставленных на поляне. С вечера собрали много земляники и стали варить из нее варенье. К сожалению, это варенье оказалось горьковатыми и не очень вкусным (но его съели). На следующее утро мы с Володей Зарубайло были назначены дежурными, поднялись очень рано, когда все ещё спали, и готовили хворост для костра. В этот момент к нам забрела лошадь, приблизилась к разложенным продуктам, к маслу. Кажется, она всё-таки ничего не слизала своим языком, хотя могла. Мы, городские жители, не знали, как реагировать на лошадь и что делать в таком случае…
9 июля 1959. Долго спали, до 11 часов. Сегодня погода хорошая, солнечно. Пошли на речку Навля. Я всё, что было грязное, постирал и сам окунулся. Вернувшись, сушил бельё и собирал рюкзак. Пошли на вокзал. Проезд отправлялся в 7 час. вечера - Брянск – Дебальцево, вагон общий. Я занял боковое место с Борей Кислюком. Стоя у окна, он воскликнул: «Прощай, Брянщина!» Уже темно. Скоро будет станция Льгов. Харьков будет в 9 часов утра.


Харьков. Вокзал.

10 июля 1959. Здравствуйте, дорогие мамочка, бабушка и тётя Варя! Итак, я в Краснодоне. В Харьков мы приехали в 9 утра. Мы прогулялись по городу, посидели в сквере. Харьков – большой и красивый город, много зелени. В 3.15 дня сели на поезд Харьков – Сталинград. Вагон общий, было тесно и душно. В 2.26 ночи прибыли на какую-то станцию, что в 5 км от Краснодона. До города добирались автобусом. Помещение нам дали хорошее, в школе. Ходили кушать в столовую. Были в бане. Сегодня посетили музей «Молодая гвардия». Погода хорошая, очень тепло. Сам город красивый. Напиши мне письмо по данному адресу. Как здоровье бабушки? Как тётя Варя? Сварили ли вы варенье? Я очень соскучился по дому, по [иностранным] языкам. Очень весело. В столовой и в поезде смеёмся до потери сознания. Получил от тёти письмо. Скоро будем осматривать шахту. Напиши письмо примерно до 18-20 июля. А в Москву вышли рублей 10 – 15. Здесь много фруктов. Дорогой купили ведро яблок, покупали также жёлтую черешню. До свидания. Ж.
Краснодон. Дом культуры.

17 июля 1959. Здравствуйте, дорогие мамочка, тётя Варя и бабушка! Мама, получил твоё письмо и 10 рублей. 15/VII мы ездили на Северский Донец. Ночевали в лагере. Там мне очень понравилось, купались в речке. Хорошо кормили. 16/VII в 5 часов вернулись обратно (в Краснодон). Ужин варили сами, был компот. Денег в общей кассе осталось очень мало, и поэтому даже хотели не ехать в Москву. Спать в Москве будем в школе на полу, так как путёвка в турбазу стоит 210 рубл. Мне лучше спать у Марии Ильиничны. В Москву выезжаем 21 июля. В Краснодоне очень жарко и пыльно, температура 35 градусов в тени. Пусть бабушка поскорее выздоравливает. Как нога тёти Вари? Напиши в Москву письмо. Соскучился по дому. Жоржик.

Река Северский Донец.

20 июля 1959. 21-гро уезжаем в Москву, билеты куплены. У всех отравление. У одного мальчика [Лёша Печорин, 1947-2003] был обморок, его увезли в больницу. У меня тоже ночью очень болел живот. Это из-за рагу в столовой. Находимся на диете. Как бабушка, вышла ли она из больницы? Погода здесь жаркая, но жара переносится легко. Напишите мне письмо на Москву. Сейчас лежу и отдыхаю. Ходили в поликлинику. До свидания. Ж.

Краснодон. Шахты.
(На самом деле Краснодон был захолустным промышленным городком в Донбассе – с пыльными улицами, некрасивыми советскими строениями, там и сям видневшимися шахтами и терриконовыми пирамидами. Музей «Молодой гвардии» и встречи с какими-то участниками войны меня и никого нисколько не интересовали. Что было увлекательным, так это само дальнее путешествие, первое без родителей. Помню, что тогда я сдружился с Витей Ченцовым. Вместе с ним мы не раз ходили пешком далеко, на окраину города, на городское озеро. Вроде бы там загорали и купались, но точно вспомнить не могу.)
Москва. Павелецкий вокзал.

24 июля 1959. Здравствуйте, дорогие мамочка, бабушка и тётя Варя! В Москву мы выехали из Краснодона на машине, доехали до Луганска (50 км), раньше – Ворошиловград. Затем доехали до ст. Дебальцево (22.10). Все заняли свои плацкарты. В дороге покупали фрукты – яблоки, вишни, абрикосы. Следующий день ехали, а 23 июля в 5 часов утра прибыли на Павелецкий вокзал. Там сидели до 13 часов. Я позвонил тёте Ире. Под помещение дали Дом пионеров. В этот же день, в 17 часов, поехали на ВДНХ (ВСХВ). Часть осмотрели. Потом за мною приехала Мария Ильинична. Дома у них поужинали, и я выспался. На следующий день, сегодня, 24 июля, в 11 час., были на автобусной экскурсии по городу. Осмотрели Кремль, Красную площадь, Мавзолей [Ленин + Сталин], МГУ. Были на Ленинских горах. Мне очень понравилось. Вечером отправились домой. Сейчас поужинал и пишу письмо. Мы решили, что я останусь после 27 июля еще дней на 6-7. 3-го августа приедет тётя Майя. Как бабушка? Выписалась ли она из больницы? Кончился ли у тебя отпуск? Вышли мне ещё немножко денег (если они у тебя есть) на марки и на мороженое. Погода хорошая. Привет тёте Варе. До свидания. Жоржик.

(Помню, что на ВДНХ нам встретились настоящие французы. Что-то мы выпрашивали у них – не помню, какие-то сувениры. К ним подошла знавшая французский язык Мадлен Кононова, спросила у них сувенир. Француз, улыбаясь, отвечал: «je n’ai pas, no, je n’ai pas» (у меня нет). За марками я ездил на ул. Кузнецкий мост, №22.)

Москва. Проспект Горького. 50-е годы.


В Ленинград я возвратился один, без нашей группы, 28 июля 1959 года.



После похода. Август 1959 г.
Здравствуйте, дорогие тётя и Женя!
Как вы живёте? Я приехал из похода 28/VII. В Москве были в планетарии, на ВСХВ, в зоопарке, в мавзолее. В общем, было очень интересно. Когда приехал, то заболел ангиной. Операцию [гланды] будем делать перед школой - в Ленинграде, в Педиатрическом интитуте. Сейчас я хожу на анализы, которые для этого нужны. Наташа уехала. Я с ней ездил в зоопарк.
С 4/VIII по 17/VIII я работал в ВИРе, гонял воробьев. Заработал 150 рублей. Поеду 21/VIII в Петергоф с Володей Зарубайло. Мама сейчас на бюллетене, потому что у нее был сильный насморк. До свидания. Жоржик.

Кишинев - Chişinău

Стоительство Молдавского ЦК. Рядом
круглое деревянное строение кафе
"Дойна", где продавались соки и мороженое. 1955 г.Когда в 50-х годах в Кишиневе, в самом центре, на главной площади Победы строилось здание ЦК Партии, оно было огорожено длинным забором, на котором были вывешены плакаты – этапы нашего социалистического пути. К 60-м годам – пуск новой троллейбусной линии, к 70-му – телевидение, далее еще что-то и еще, а вот на плакате о 2000-м годе было изображено нечто фантастическое: какие-то высокие «коммунистические» светлые здания, просветленные лица счастливых людей, а над ними – масса странных летательных аппаратов, в том числе индивидуальных… Нострадамусы были еще «те», всё оказалось не так! Сейчас Кишинев - столица независимого государства Молдова, данное здание – место заседания Парламента, площадь называется «Piata Adunarei Nationala».
Трамвай на ул. Фрунзе. 1955 г.










Весь город пересекала трамвайная линия №1– от вокзала и далее, по улице Фрунзе, до Скулянки. Я там провел очень много времени, и катаясь в трамваях, и наблюдая их снаружи. Кажется, я знал все их инвентарные номера. Трамвай медленно продвигался между одноэтажными домиками, ужасно гремел и дребезжал. Это был одноколейный путь, и на определенных расстояниях были разъезды, где один трамвай дожидался встречного. Однажды я уговорил проехаться в нем бабушку. Помню, как она была недовольна, осознав, в какую авантюру я ее втянул – в эту медленную езду с грохотом и скрежетом и стояниями на разъездах.

Наш сад в Пушкине.

Наш домик, рядом яблона антоновка. 2005 г.







После войны, в начале 50-х, советское государство, не справившись с обеспечением людей продуктами питания, стало создавать коллективные сады. До этого были лишь огороды. У нас тоже был огород под картошку - на поле около Пушкинского Механического завода. Весной 52-го сотрудникам ВИРа предоставили участки в коллективном саду за железной дорогой, недалеко от ж/д вокзала. С тех у нас появился "наш сад", небольшой участок в две сотки. Помню, как мы, дети, помогали сажать первые кусты смородины. Тогда же посадили яблоню, которая и сейчас обильно плодоносит. Появилось место, куда можно было пойти. Поначалу сад имел большое экономическое значение. Выращивали смородину, малину, крыжовник, также клубнику, каждый год варили варенье и делали его запасы на всю зиму. Банки с вареньем закрывали бумажной крышкой, на которой бабушка аккуратно надписывала название. Долгое время в саду были дежурства, надо было 1-2 раза в сезон отдежурить ночью.
Мама у домика в саду, 1996 г.
Сначала в нашем саду была только скамейка. Потом, когда дом на Московском шоссе все покинули и его разрушили, то взяли часть досок и прочего материала от него и построили будку, весьма приличную. В строительстве и обустройстве очень помог Юрий Александрович Окатов, отец Бори Окатова. В домике можно было жить /имелось электричество/, и там оставались ночевать. Однажды, в начале 90-х, Зоя и Рита прожили там всё лето.

Теперь же, уже третий год подряд, сад возделывают Наташа Мартьянова, ее мама и Боря Тлустенко. Им там очень нравится. Иногда мы все там собираемся "на шашлыки".




Внутри домика, осень 2005 г. Многие вещи из нашей бывшей пушкинской квартиры - диван покупки 1972 года (на нем лежат яблоки), книжная полка, которую бабушка заказала вировскому плотнику в 1952 г. и многое другое.

Январский закат.

Новый Год.

Я не помню такого периода в своем детстве, когда бы я верил в Деда Мороза и его подарки. Как-то в нашей семье эта мифология не проходила, взрослые ее также не поддерживали. Была кукла Деда Мороза, которую обычно ставили под елку. Впоследствии его мешок якобы с подарками продырявили и разрезали ножницами. Там оказалась вата. Но елка, Новый год и всё с этим связанное очень волновали. Елку покупали прямо на улице у каких-то случайных людей, ёлочных базаров в то время не помню. Доставали где-то хранившийся "крест", на который ее устанавливали. Потом начиналось главное действо - украшение игрушками. Была самодельная гирлянда из электрических лампочек. Также свечи, бенгальские огни. Помню, как однажды перед Новым годом я рисовал буквы и цифры, а мама мне объясняла, что сейчас проходит 1949 год, после которого наступит 1950-й. Потом вздохнула и произнесла: "Ах, какой ужас, уже наступает 1950-й год!" Интересно, что те самые елочные игрушки из раннего детства, такие хрупкие, сохранились до сих пор, несмотря на многократные переезды и разные события. Так и хранятся в картонном ящике больше полувека.








В первые числа января для детей сотрудников ВИРа устраивалась ёлка в Главном здании пушкинского отделения, в большом зале бывшего особняка Великого Князя Бориса Владимировича, с каминами, зеркалами, деревянной лестницей, ведущей на второй этаж. Это было по-настоящему красиво и даже сказочно! Детям раздавали подарки. Главное было обнаружить в подарочном пакете побольше сладостей - шоколадок и конфет. Там мы были всегда вместе с Володей Зарубайло и Славиком Волковым.

Дубовая аллея, дорога на Павловск.

31 мая 1953 г. Пушкин. Нижний парк. Дубовая аллея. Дорога на Павловск. Утро.

Первая электричка 31 мая 1953 г.

Наш дом в Пушкине был недалеко от железной дороги, и когда проходил тяжелый товарный поезд, то в доме было маленькое землетрясение. Железная дорога влекла нас, детей, к себе, как магнит. Мы знали все марки паровозов, все вагоны, сцепки вагонов, путевые знаки и всё прочее, что там имелось. Мы проводили часами в ожидании проходящих поездов, часто подкладывали на рельсы мелкие предметы - гвоздики, монетки. Дома, лежа в постели, я по звуку определял марку паровоза, тип железнодорожного состава и вагоны в нем. Мне кажется, что я знал все рельсовые стыки на участке вблизи дома.
Потом стали говорить, что у нас скоро появятся электрички. С особым волнением я ожидал этого события, следил за подготовительными работами, как устанавливали контактный провод и удерживающие его столбы. В воскресенье 31 мая 1953 года было торжественное открытие электрифицированного участка Ленинград - Павловск. Мы все с родителями отправились пешком в Павловск - через Нижний парк. На вокзале в Павловске было празднично, много народа. У перона стояла электричка. Надо же, электричка - без паровоза! (Добавление от Жени: Я помню, как развеселил всех, когда, увидев впервые электричку, объявил, что это поезд, у которого два переда и нет зада). Помню, что нам купили мороженое. Мы все сели в новые вагончики и доехали до Пушкина. Это три километра пути.

Билет на электричку, на картонке.

В прежние времена безбилетный проезд был настоящим ЧП. Если в электричке кто-нибудь оказывался без билета, то его штрафовали. Долго стоял контролер, взымал штраф, выписывал квитанцию. Люди в вагоне поворачивались в ту сторону, некоторые тыкали рядом сидящим знакомым в бок - мол, смотри, там кто-то без билета едет. А если у безбилетника не было денег на штраф, то его вели через вагоны вперед состава, там на конечной станции высаживали, вели эскортом по платформе (сам видел) в линейное отделение милиции на вокзале. За подобное нарушение сообщали по месту работы.