Dechirure

Я даже не помню точно, что всему этому предшествовало. Я не могу вспомнить, что меня побудило уехать в Киев 7 декабря 1961-го года. Основательных причин вроде бы и не было. Как бы то ни было, я попал в категорию подростков, убегавших из дома и оказывавшихся в детприемниках. Мне было 15 лет, я пошел в 9-й класс 477-й школы г. Пушкина.

Вот мое фото того времени:

После восьмилетки это был новый класс, где ученики выглядели уже взрослее, чем в нашей прежней школе. И раньше бабушка с мамой удивлялись, что у меня нет никаких друзей, что я всегда один («всегда идет один, опустив голову»). Ну, а в этом новом 9-м классе я вообще ни с кем не общался. Как теперь сказали бы, «не был интегрирован в сообщество». Неясно только, где был при этом мой друг детства Володя Зарубайло, с которым я все еще, кажется, дружил. Почему-то он не был посвящен в мои планы бегства. Наверное, детство закончилось.

Я не помню, что у меня было в голове, и о чем я думал. Что-то смутное: уехать в какой-то большой красивый город с многоэтажными домами и там жить отдельно и самостоятельно. Всё же эта тема разрабатывалась мною уже давно, может, за год до этого. Я всё время составлял списки городов и количество жителей в них (мама говорила: «всё списочки составляешь?»).

Пробная поездка состоялась в сентябре того же года. Когда мама уехала в командировку, я съездил междугородным автобусом в Новгород – туда и обратно. В Новгороде лишь дошел до середины моста через Волхов и вернулся назад на автостанцию. Город меня не вдохновил. Но всё-таки это было мое маленькое самостоятельное путешествие.

Потом наступило мрачное время поздней осени. Я прогуливал часто занятия, пропустил какие-то контрольные работы, что ли. В общем, запустил учебу. А после этого было неудобно появиться в классе. Хотя, на самом деле, исправить все задолженности не составило бы особого труда. В самом конце ноября я стал ездить на вокзалы и изучать расписания поездов. Нет, план уезжать куда-то уже имелся. Нужны были только деньги на дорогу. Кое-что было скоплено из того, что выдавалось каждый день на завтраки. Еще – можно было сдать книги в букинистический магазин.

Время приближалось. Надо было уезжать. Надо было продавать книги и покупать билет на поезд. 5-го декабря, вторник, это был День конституции, нерабочий день. Я провел его дома, с мамой, в тишине и спокойствии.

Вот на следующий день я и наметил свой отъезд в Киев. Сложил в чемодан книги, отобранные для продажи, и отправился в букинистический магазин на Литейном пр., 61 (магазин просуществовал до 2005 г.). Оказалось, что на следующий после праздника день он закрыт, не работает. Вернулся домой, расставил книги на полке. Значит, всё переносится на завтра.

Здесь был букинистический магазин, Литейный 61

Вечер, дома с мамой. Она ничего не подозревает. Всё тихо, спокойно, как обычно. Утром 7-го декабря я отправляюсь опять в букинистический магазин, он открыт, есть очередь, стою, жду, потом сдаю книги (паспорт тогда не требовали). Кажется, я выручил 13 рублей. Что-то в этом роде. Теперь появились деньги на дорогу в один конец - «куда-нибудь». Мой выбор пал на Киев. Тут же на Витебском вокзале я купил билет в общий вагон пассажирского поезда Ленинград – Киев, отправлявшийся в 00-40 (т.е. в ночь с 7 на 8-е декабря 1961 г.).

Возвращение в Пушкин – ведь надо собрать вещи, всё необходимое «на первое время жизни». Времени оставалось мало до прихода мамы с работы. Торопился. Взял черный чемодан, сложил туда кое-какую одежду, а также: ноты Бетховена, пластинки – 2-й концерт Сен-Санса для фортепьяно с оркестром, два концерта Шопена и, кажется, 3-й концерт для фортепьяно с оркестром Бетховена. Ноты. Была взята с собой «в дорогу» одна книга: «Ярче тысячи солнц» Роберта Юнга (про создание и испытание атомной бомбы). Мое серое пальто, не зимнее, зимнего не было, демисезонное, с поясом. Что на голове было – не помню. Фуражка?

Вышел из дома. На автобусной остановке на Московском шоссе меня вдруг встречает Таня Зарубайло:

- А ты куда это собрался с чемоданом? – спросила она удивленно.

Не помню, что придумал ответить. Поехал электричкой в Ленинград. Должен был как раз разминуться во встречных электричках с мамой, возвращавшейся с работы. Чемодан отдал в камеру хранения и отправился ходить по городу. Времени до отправления поезда было еще очень много. Почему-то поехал в панорамное кино, пошел туда, смотрел какой-то показательный фильм с эффектами, где люди вскрикивали, когда поезд на большой скорости въезжал в туннель или в крытый железнодорожный мост.

Голода не было. Но купил себе на дорогу половину черного хлеба (его и ел до самого Киева). Возникло опасение, что мама, заметив моё исчезновение (отсутствие чемодана), поедет меня искать. Поэтому решил сидеть вечером в зале ожидания Московского вокзала, а не нашего, Витебского. (Еще лет тридцать этот зал ожидания выглядел так же, как тогда. Те же скамейки. Сейчас уже многое переделали.) Поздно вечером перебрался на Витебский вокзал. Зал ожидания на первом этаже, плохо освещенный, с деревянными диванами МПС. Приближалось время отправления поезда. Пошел на платформу. Общий вагон, последний в составе. Полутемно. Еще колебался: то ли сдать билет, то ли просто не поехать, пусть бы и пропали деньги за билет. Была еще последняя электричка в Пушкин.

Витебский вокзал поздно вечером

И всё же поехал.

Общий вагон

Ёкнуло внутри, когда поезд тронулся. Но не так, чтобы… Темный, плохо освещенный общий вагон. Поехали. Когда проезжали Пушкин, то глянул в сторону нашего дома. В нашей второй комнате горел слабый зеленоватый свет от настольной лампы. Она была оставлена включенной просто так, чтобы что-то светило... Как я узнал потом, мама в ту ночь не стала ночевать дома, уехала к нашим знакомым в Павловск. Там плакала (павловцы рассказывали)... После того как проехали Пушкин и Павловск, за окном нависла сплошная и непроглядная декабрьская тьма. Я забрался на третью полку, чемодан поставил в изголовье («чтоб не украли»), пожевал немного черного хлеба и – заснул. Точно заснул. Потому что потом сразу было утро следующего дня.

Хмурое утро следующего дня. Еще потребовался какой-то момент времени, чтобы осознать ситуацию - что я убежал из дому, что, вот, еду поездом в Киев. Вагон мой был последним в составе, и я выходил в тамбур, стоял там, смотрел на убегающие железнодорожные пути. Унылый пейзаж Псковской области. По кустарникам стелился пар от паровоза. Какая-то старушка попросила меня помочь ей вытащить вещи на станции. Помог. Кажется, кто-то в вагоне всё же спрашивал меня, кто я такой, куда еду, потому что подросток должен был в такое время учиться в школе. Что-то напридумывал в ответ. Весь день в поезде, вечер, еще одна ночь, доедаю свою буханку хлеба и опять сплю на третьей полке. Сплю беспробудно, никакой бессонницы от разных мыслей нет!

* * *

Платформа киевского вокзала

Это было 10-е декабря. Поезд прибывал в Киев около часу дня. Сначала стали мелькать киевские пригороды, потом переехали длинный мост через Днепр. Наконец, киевский вокзал. Я вышел с чемоданом, и пошел себе по платформе в здание вокзала. Никто на меня не обращал никакого внимания – идет себе парень, подросток 15-ти лет… Потолкался в здании вокзала. Надо было как-то освободиться от чемодана, чтобы выйти в город. А денег, кстати, у меня совсем не было! Ноль. Это после того, как в Ленинграде я сходил в панорамный кинотеатр и купил себе буханку хлеба.

Киевский вокзал

Не было даже 10 копеек, чтобы сдать чемодан в камеру хранения. И вот тут я сделал то, что очень противоречило моему характеру: я решил попросить десять копеек у незнакомых людей. И нашлась такая женщина интеллигентного вида, которая подала мне эти деньги, даже извиняясь при этом как бы за меня и за мою неловкость – «ну, да что вы, конечно у меня есть десять копеек, подождите, я вам сейчас найду…»

Улица, ведущая от Киевского вокзала, по которой я отправился пешком в центр города

День был солнечный, сухой, без снега. Вот и Киев. Надо добраться до главной улицы. Но на метро у меня тоже не было денег, пяти копеек. Я пошел в центр города пешком, всё время спрашивая у людей «как пройти к Крещатику». От вокзала вела прямая улица к Киевскому университету (красное здание), потом я свернул направо и, в конце концов, дошел до Оперного Театра. От Театра вниз к Крещатику (я его уже увидел) вела улица, сейчас она носит название Симона Петлюры. Вот эта улица:

И, наконец, я на Крещатике! Народ, толпа. Много троллейбусов. Видимо, потом я прошел через будущую площадь «Майдан».

Киев. Крещатик

Будущий Майдан:

Поднялся на Владимирскую горку. Я там уже был в 1952 году, шестилетним мальчиком, когда мы с бабушкой делали пересадку в Киеве.

Вечером я опять оказался на киевском вокзале. Памятное место. Как я потом прочитал в маминых воспоминаниях, в сентябре 1945 года она сидела в сквере с моим отцом, провожавшим ее в Ленинград. Со мной, еще не появившимся на свет. Мама писала:

«Роковые даты сентября [1945]. Расстались в Киеве с Валентином. Сидели на площади перед вокзалом. Бедные и несчастные, но еще любящие. Светила луна сквозь тучи. Он сказал: «как бы хотел на ней оказаться». Усадил в товарный. Много [людей] из Германии. Бывшие узники, угнанные, демобилизованные. И я уже с Жорочкой».

Забрал свой чемодан из камеры хранения и стал подходить к разным отправляющимся поездам, чтобы меня взяли без билета, просто так – то ли в Житомир, то ли в Свиридовку (через Бахмач). Какая наивность! Мне все отказали, конечно. А может, прицепиться к поезду где-то между вагонами – мелькнула мысль.

И вот тут, уже поздно вечером, я сдался. Я обратился к милиционеру, который отвел меня в вокзальное отделение милиции. Сочинил какую-то легенду, что ехал куда-то «к бабушке», но «потерял деньги». Точно не помню. Помню только, что долго разговаривал с начальником отделения милиции (он говорил по-украински), добрым дядечкой, который записывал все мои данные, оформлял протокол. «Я вірю тому, що ти мені розповідаєш, я бачу, що ти нормальний хлопець, але все одно я повинен перевірити все те, що ти мені тут розповів». И отправил меня в соседнюю полутемную комнату, где предложил поспать на деревянном диване МПС. И я заснул. Потому что потом сразу настало утро следующего дня.

В те времена милиция была гуманной и все люди, встретившиеся мне впоследствии, были, можно сказать, добрыми и порядочными, даже сердечными. И не оттого, что тогда была советская власть. Просто они были еще старого воспитания.

Рано утром появился какой-то мужчина, в возрасте уже, и вместе с милиционером они забрали меня. Тот мужчина оказался бывшим директором киевского детского приемника-распределителя. Вот туда они меня и повезли. Повезли трамваем. Примечательно, что в те времена милиционеры должны были оплачивать проезд в общественном транспорте и не оплачивали только при исполнении прямых обязанностей. В общем, они долго (и громко!) объясняли кондуктору трамвая, кто я такой, кто они и куда они меня везут. Кажется, весь трамвай уже знал обо мне. Тогда вообще была такая провинциальная манера – громко говорить и рассказывать всем посторонним о своих делах. Меня это смущало.

Трамвай долго, больше часа, тащился на другой конец Киева, на Подол. Наконец, приехали, и они меня передали в это учреждение. В учреждении говорили по-украински. Поначалу я не всё понимал, но потом как-то научился. Мой покровитель – бывший директор детприемника – обо всем позаботился. Отношение ко мне было особым. Он распорядился посадить меня в отдельную комнату, где стоял телефон, по которому звонили и к которому надо было вызывать людей, работавших в детприемнике. Так я и делал. Ко мне в «кабинет» заглядывали и другие постояльцы учреждения, что постарше, лет 17-ти. О чем-то мы разговаривали.

Между тем из детприемника уже направили запрос в Ленинград о подтверждении моей личности.

Помню, что были какие-то «воспитательные лекции». Приходил бывший матрос (с наколотыми якорьками на руках) и о чем-то там рассказывал. Ребята тоже чувствовали, что ко мне отношение особое. Однажды один парень меня предупредил: «ты не заходи один (или без меня?) в туалет, а то тут всех новичков пиздят». Вот такое проявление дедовщины, глубинное и инстинктивное.

Спальня, кроватей десять. Перед отбоем шумиха, разговоры и рассказы. Один рассказывал, что убежал из Сталинабада и что теперь этот город переименовали в Душанбе. Другой ему в ответ, что он - из Сталино, который теперь стал Донецком. Тогда эти новые названия звучали странно. Был там и удивлявший всех своим оволосением тела армянин по фамилии Хачатурян, выглядевший уже просто взрослым мужчиной. Ночью в спальне некоторые устраивали такие проделки - ссали в кровать других. Это чтобы не выходить в уборную, заодно сделать гадость и обвинить другого, что тот, мол, обоссался. Меня это, к счастью, не коснулось.

За одной девочкой-подростком приехала мать из украинского села. А ей говорят, что девочка не хочет возвращаться домой, что ей здесь хорошо. «А шо, тут їй добре, хто-небудь схопить за піську, хто-небудь за цицьки».

- І це ти така! Скажи, це правда, що ти така! – негодовала мать.

Немного осталось в моей памяти о том недельном пребывании в киевском детприемнике. Помню только, что думал, что неужели время пронесется, и всё это окажется в прошлом, будет 10, 15, 25 лет назад. Да вот уже и 50.

Между тем моя личность была подтверждена в пушкинском отделении милиции г.Ленинграда.

Меня надо было отправлять домой. Я так и не знаю, каким образом «этапировали» других беглецов. Но у меня был мой благодетель – бывший директор детприемника. Под мою отправку домой в Ленинград он выписал себе командировку в этот город.

Вечером он приехал за мной и отвез меня к себе домой. Был красивый зимний вечер, шел снежок. Дом его был в старом районе Киева, что чуть выше Крещатика. Мы поужинали и отправились на вокзал. «Поедем на метро, хоть тут близко. Чтобы ты посмотрел» - сказал он.

Итак, мы сели в купейный вагон поезда Киев – Ленинград. Естественно, бывший директор сразу же всё рассказал обо мне двум другим пассажирам, ехавшим в купе. Ну, да ладно. Меня интересовало (вот детство еще играло!), будет ли он мне разрешать выходить на станциях. Никаких возражений с его стороны не было. Помню, как прогуливался по заснеженной платформе в Могилеве, цеплялся за багажные тележки и так скользил по снегу. Но главное было впереди – встреча на следующий день с мамой.

Поезд подошел к Витебскому вокзалу Ленинграда. Перед окном появилась мама. Видимо, все уже заранее условились ни о чем меня не спрашивать и ничем «не травмировать». Так оно и произошло. Встретились, как будто я просто куда-то уезжал ненадолго. Правда, вместе с киевским директором мы проследовали в отделение милиции на Витебском вокзале. Меня туда даже не попросили войти, я остался ждать в Световом зале. Мама зашла с ним, и там они оформили «акт прибытия».

А в понедельник я пошел в школу. Как-то трудно было войти в класс, но я преодолел смущение. Никаких вопросов не было ни от кого. Но, конечно, в школе знали про мою историю.

Я с мамой в январе 1962 г., спустя месяц:

***

Уже в ноябре 1995 года, когда моего школьного товарища Юру Хохоева мы везли в машине на кардиологическое обследование - и это было за месяц до его смерти, он ни с того ни с сего вдруг вспомнил и заговорил о том: «А Янушевич когда-то в Киев убежал. Меня тогда вызывали в милицию, чтобы я рассказал что-то. А я ничего не знал. Откуда я мог знать, зачем он туда убежал».

Несколько лет после этого мама вспоминала день 7-го декабря. Говорила: «ах, да, сегодня же такой день…». Потом забыла. Уже недавно, прочитав ее воспоминания, я понял, что впоследствии она действительно забыла о «моем Киеве». И мне стало легко. Потому что единственное, о чем я переживал, это о том, что у нее могла остаться обида, горечь. К счастью, нет. А со мной – всё в порядке.

В этом году я побывал в Киеве. Вокзал сильно перестроен, но огромный центральный зал всё такой же. То, что перед вокзалом, неузнаваемо, т.к. перестроено, застроено. Крещатик весь какой-то не такой, каким я его помнил, потому что добавилось много рекламы, новых вывесок. Только улица, ведущая вниз от Театра к Крещатику (ул. Симона Петлюры), мне хорошо врезалась в память, и я четко помню, как по ней шагал... Поднялся на Владимирскую горку. Там вроде бы ничто не должно измениться, но мне она показалась тоже неузнаваемой.

Октябрь 2011. Большой зал киевского вокзала

У вокзала. Вдали станция метро "Вокзальна". Там почти всё так же, как было.

Вид на Днепр с Владимирской горки:

 Я на "Майдане"

Вокзальное отделение милиции теперь в другом месте. Я туда зашел. Спросил, где находится киевский детприемник на Подоле. Милиционеры, весьма любезные, долго куда-то названивали и потом сказали, что это не совсем на Подоле, а на какой-то улице, название которой мне было незнакомым. Я засомневался в том, что это тот же самый детприемник и решил туда не ехать.

Что еще? Мой черный чемодан валялся дома еще лет двадцать пять. Ноты были потом кому-то отданы. А пластинки Бетховена, Шопена и Сен-Санса, съездившие со мной в Киев, выкинули только в этом году из-за невозможности дальнейшего хранения.

Сен-Санс, 2-й концерт для фортепьяно с оркестром.



Дополнение:

В 2015 г. я побывал в Киеве и легко нашел свой детприемник. Он находится по адресу Бондарский переулок, 14. Такси довезло меня до него, я вышел из машины, осмотрел то место и сфотографировался у проходной. Вроде бы проходная такая же. Остальное плохо помню. Так что всё на месте...

Георгий Янушевич

Йоран Сконсберг, КГБ и мы.

Йоран и КГБ

Если вы принадлежали к пресловутой "прослойке интеллигенции" между господствующими в СССР классами рабочих и крестьян, то рано или поздно вам была уготована встреча с КГБ. Его недремлющее око наблюдало за этой прослойкой как за идеологически неустойчивой и склонной сбиваться с единственно верного пути. Что же до самой прослойки, то в совсем уже "вегитарианские" 70-е годы противостояние КГБ поставляло ее представителям материал для патетических историй о допросах и слежках и ощущение вселенской значимости своего постоянного молчаливого "нет". Конечно, я не говорю о настоящих диссидентах, которые рисковали всем и для которых "вегитарианские" времена в Союзе не наступили никогда.

Я к ним не принадлежал. Не издавал "Хронику текущих событий" и вообще в глаза этот журнал никогда не видел. Я ничего не подписывал, в общественных протестах не участвовал и портреты вождей на Невском чернилами не заливал. Я засветился на бытовой почве - на первом же знакомстве с иностранцем. Конечно, тут речь идет не о наших братьях по несчастью из социалистического лагеря. Какие они иностранцы? Так, шушера. Настоящие иностранцы проживали в тех странах, куда ни по какой турпутевке было не попасть, и где денно и нощно шла борьба между трудом и капиталом, которой нас пугали на лекциях по научному коммунизму.

Москва. Гостиница "Россия".Я познакомился с Йораном в 1971-ом году на Московском кинофестивале. Каким-то образом я устроился жить в гостинице "Россия", в самом центре, недалеко от Красной площади. Сейчас эту гостиницу уже снесли по разным причинам, в том числе, кажется, и эстетическим, а тогда этот огромный квадрат считался украшением города. В "Россию" селили иностранцев, и там же обосновался пресс-центр кинофестиваля. Вот в холле этой гостиницы я и познакомился с корреспондентом шведского радио Йораном Сконсбергом (Göran Skånsberg). Как точно произошло знакомство я не помню, да это и неважно.

В то время многие стремились иметь знакомых среди иностранцев и даже не из-за каких-то возможных материальных выгод (хотя и не без этого. Тотальный дефицит того периода сегодня трудно себе представить). Скорее, это был один из способов познания мира. Уж коль поездки в капстраны были недоступны 99-ти процентам рядовых, - а порой и совсем нерядовых - граждан, то путешествовали, так сказать, по людям, представлявшим иные страны и культуры. В советскую эпоху окно в Европу каждый прорубал самостоятельно, на свой страх и риск.

Я уверен, что и теперь КГБ, переименовавшись в ФСБ, продолжает наблюдать за этими чужеземными, сиречь опасными, элементами. В наши дни, конечно, следят только за избранными. Иностранцев теперь в Россию приезжает слишком много, на всех не хватит ресурсов. А тогда, в 70-е, слежка была тотальная. Газеты тарахтели про разрядку международной напряженности, но это происходило где-то там, в недосягаемых правительственных верхах, а за простыми смертными госбезопасность бдела неусыпно. Тем не менее, в те две фестивальные недели, что я провел в Москве, меня никто из людей в штатском не останавливал, и мы беспрепятственно шатались по валютным барам и ресторанам и ездили на шведской "Вольво", которая была очень заметна, поскольку иномарок в те дни в Москве почти не было. Московская гебуха меня не тронула, то ли потому, что Йоран не был огнедышащим антисоветчиком, то ли потому, что они занимались более важными объектами. Все-таки в Москве уже тогда было полно иностранцев, и каждый из них, как правило, имел много знакомых среди местных. А может быть, госбезопасность еще только присматривалась к Йорану, потому что он начал работать в Союзе не так давно.

Зато в Ленинграде объектов для слежки было куда меньше, и там-то меня и взяли. Осенью у Йорана заканчивался контракт, и он возвращался в Стокгольм поездом через Ленинград и Хельсинки. Он сказал мне, что задержится на день-два в северной столице, но не получилось, о чем он и сообщил мне утром на солнечной платформе. Хельсинкский поезд стоял минут 15 на Московском вокзале. У Йорана хватило времени только выйти взглянуть на город в начале Невского. Вскоре поезд его увез, а меня на выходе с платформы (выход-то один, удобно, расставлять посты не надо) меня уже поджидали двое граждан в штатском. Завели в какую-то неприметную специальную комнату тут же рядом. Как сейчас помню, что удостоверением личности послужила моя зачетная книжка. Я не запомнил ни их вопросов, ни своих ответов: меня гораздо больше огорчило то, что Йоран не задержался на день, чем мое собственное задержание. Вся процедура было вялой и формальной, заняла минут десять, но, тем не менее, в картотеку КГБ я попал. Так произошло мое боевое крещение.

После этого мои контакты с Йораном продолжались много лет. Он получал назначения в Москву, работал там годами. Я познакомил его со своими друзьями, часто сам приезжал и останавливался в его огромной квартире (тогда она мне казалась огромной) на Кутузовском проспекте, в большом жилом комплексе-резервации для иностранцев. Милиционер-охранник ни разу не пытался проверить мои документы, если мы входили во двор пешком. Конечно, мне бы и в голову не пришло попробовать пройти туда одному.

Йоран выполнял все то, что ожидалось от иностранного журналиста тех лет, но, повторяю, особого антисоветского рвения не проявлял, на коврике у квартиры Сахарова не спал. Если он и помогал диссидентам каким-то образом, то меня в это не посвящал. Раз он предложил повести меня к Надежде Мандельштам, от чего я отказался скорее из скромности, чем из благоразумия. Как-то он отдал мне целую кучу номеров западногерманского журнала "Шпигель", и это был, наверно, самый смелый и безрассудный его поступок в отношении меня, потому что из-за этих журналов у меня могли быть неприятности. (А благоразумия мне действительно не хватало. Я носил какие-то номера "Шпигеля" на работу и показывал своим сотрудникам разные любопытные фотографии, которых в нашей прессе было не увидеть. Помню, особый успех имел снимок с приема в Кремле, на котором от природы непрезентабельные Виктория Брежнева и Лидия Громыко казались просто монстрами рядом с изящной и светской мадам Жискар д'Эстен). Йоран любил пьянки и гулянки, одним словом, хорошо вписывался в окружающую среду. В 1971 году ему было 32 года.

КГБ к нам не приставало, во всяком случае вначале. Наверно, тут сыграло роль еще и то, что в нашем деревянном доме в Пушкине не было телефона, этого важнейшего инструмента слежки. О своих передвижениях и приездах Йоран сообщал открытками или телеграммами, подписывался "Юра". Когда он жил в Москве, я ему позванивал из телефонных переговорных пунктов, потому что тогда нельзя было позвонить в другой город из обычного телефона-автомата. (Помню, в один из таких звонков он мне сообщил, что Сахарову дали Нобелевскую премию. Сначала спросил меня, знаю ли я, что сегодня произошло, помолчал, подумал, и все же сказал).

У меня была еще одна регистрация в ГБ, подобная первой на Московском вокзале. На этот раз дело было в аэропорту Пулково, тогда маленьком поганеньком сооружении. Йоран пробыл пару дней в Ленинграде и куда-то улетал. Я приехал проводить, но опоздал. Йоран уже сидел в зале ожидания для иностранцев, куда нам входа не было, и я мог только помахать ему рукой через окно. Как только я отошел и собрался на автобус в обратный путь, меня завели в спецкомнату для короткого допроса. Помню факт, но что и как - совершенно стерлось.

Самая примечательная история, связанная с Йораном и КГБ, произошла, кажется, в 1976-ом году. По-моему, это были ноябрьские праздники, на которые я часто ездил в Москву повидаться со всеми друзьями. В то время я работал переводчиком в НИПТИМЭСХе - Институте механизации сельского хозяйства - и находился между прописками: одна, временная, в Ленинградской области, закончилась и нужно было заниматься ее возобновлением, что было ох как непросто! Казалось бы, в такой период надо сидеть дома и не высовываться. Ведь "нарушение паспортного режима" рассматривалось властями в некоторых выгодных для них случаях как серьезный проступок, к которому можно было прицепиться. Я же, наоборот, понесся в столицу нашей родины, да еще якшаться с иностранцами! Это к вопросу о моем безрассудстве. Но охота пуще неволи ведь. Да я и сказал уже, что в 70-е годы леденящий душу страх перед КГБ несколько ослаб, подтаял. Для крупных неприятностей с органами уже требовались более веские причины, чем просто общение с иностранцами (хотя наверняка были исключения).

Москва. Кутузовский проспект.Короче говоря, в тот приезд я остановился на день или два у Йорана в его дипломатическом заповеднике. Как-то ему нужно было надолго выйти по своим делам, а мне не хотелось оставаться одному в его квартире. Мы решили, что выйдем вместе, и он по дороге забросит меня на машине к моему приятелю Саше Сумеркину, который жил тогда в однокомнатной квартире на улице Вавилова, на втором или третьем этаже.

О замечательном Саше можно говорить бесконечно, но сейчас речь не о нем. Скажу только, что он был одержим музыкой и что в его квартире было пианино. Это важные детали. К тому времени я уже давно познакомил его с Йораном, они общались и в мое отсутствие. Теперь возникает вопрос - как я мог договориться с Сашей о том, что к нему приеду в определенное время? Вот тут ответа я не нахожу. Вряд ли я позвонил ему из Йорановской прослушиваемой квартиры. Хотя к тому времени наверняка все контакты шведского журналиста среди туземного населения были зафиксированы и подшиты в его дело, звонить из дипломатического корпуса в дома простых советских граждан было не принято. Это выглядело бы нарочитым вызовом госбезопасности. Может быть, в предыдущий день Саша обозначил мне свое расписание на завтра? Не могу сказать. (Сейчас смутно вспоминается, что вроде бы Саша разрешил мне ему позвонить от Йорана - мол, какая разница, все равно им все известно.)

Александр Сумеркин.Йоран вывез меня из своего дома и быстро домчал до места - по сравнению с сегодняшним днем тогда в Москве частных машин просто не было, улицы были пустые. Он высадил меня, и его красная машина тут же покатила дальше, а я вошел в Сашин подъезд. Саша был дома, но ему вскоре надо было выйти куда-то на час или два. Перед уходом он предупредил меня, что дверной замок стал капризничать и каким-то странным образом не хочет открываться изнутри, либо откроется, а потом не закроется. Не помню точно, но суть Сашиных указаний сводилась к тому, чтобы я не открывал дверь, а сидел и дожидался его возвращения.

Удивительное совпадение! Только я расположился в Сашиной квартире, где всегда было масса интересных книг и всякой всячины, как в дверь позвонили. Кажется, некоторое время я вообще не отзывался: хозяин отсутствует, а ко мне никто прийти не может (наивно думал я!) Но звонки были настойчивые, люди не уходили. Наконец, я подошел к двери. "Кто там?" "Откройте!" В голосе слышались властные нотки, ясно было, что это не почтальон. Это стало особенно понятно после того, как я объяснил, что хозяина нет дома. Они - за дверью были по крайней мере двое - все равно настаивали на том, чтобы я открыл дверь. Я пустился в невразумительные объяснения о том, что замок испорчен и мне не велено его трогать. Суда по междометиям по ту сторону, истории не очень поверили, но я все еще не догадывался, кто же так настойчиво рвется. Думаю, что если бы они сразу назвали свое учреждение - мы с Лубянки! - я бы тут же сдался и открыл, невзирая ни на какие Сашины указания. Но недогадливость подпитывала мою твердость. Я еще раз отказался открыть, повторив историю о зловредном замке.

Они успокоились, во всяком случае, перестали звонить и затихли. Ну и я чем-то занялся. Каково же было мое изумление, когда через какое-то время, только я услышал в коридоре Сашины шаги, как эти двое сразу к нему подлетели. "Вы хозяин квартиры?" - спросили они. Я не помню их диалог, не помню, что было сказано в коридоре, а что уже в квартире, но выяснилось, что они из жилконторы и милиции и пришли к Саше по жалобе соседей якобы на то, что Саша громко играет на пианино в неположенное время. Саша выразил изумление таким претензиям, поскольку ему лично соседи ничего не говорили, а тут сразу милиция, да еще так настойчиво! Час дожидались на подоконнике в коридоре! Эка важность - соседи пожаловались!

Если у меня и были еще какие-то сомнения относительно наших визитеров, они быстро улетучились. Едва зайдя в Сашину квартиру и бросив взгляд на пианино раздора, один из них тут же направился в кухню, где тихонечко сидел я, надеясь остаться незамеченным и предоставить Саше выяснять свои отношения с властями. Моя личность, как оказалось, представляла для них куда больший интерес, чем пианино. Кто вы, да откуда, да зачем в Москве - за этими вопросами последовала неизбежная просьба показать документы.

Пусть жители Парижа или Лондона представят себе на минуточку, что к ним в дом вдруг приходят непонятные люди, якобы из полиции, и просят всех присутствующих предъявить паспорта просто так, на всякий случай! О полицейском произволе и полицейском государстве уж непременно было бы написано в паре газет. А нас это и не удивило. Все в порядке вещей.

Увидев мой паспорт, в котором, как я уже упомянул, прописка закончилась несколько дней назад, они засияли от радости. (Интересно, а что было бы, если бы с пропиской все было в порядке? Что-нибудь придумали бы наверняка. Кажется, тогда в Москве было правило, что приезжие должны становиться на временный учет в милиции, хотя не уверен. Никто этого правила не придерживался, естественно.) В общем, меня тут же замели в отделение милиции. Саша их попросил меня не задерживать, что они охотно пообещали. Они вообще были вежливы во время всей спецоперации. Что за машина у них была - воронок? Не помню, но ощущение, что тебя "сажают", было.

В отделении меня действительно продержали недолго, укорили отсутствием регистрации, непрописанностью, велели все урегулировать, а проще - сматываться из Москвы (в своем роде "нет человека - нет проблемы") Что я в любом случае сделал бы на следующий день "согласно купленного билета", выражаясь их новоязом. Про Йорана не было ни одного вопроса.

Зачем нужно было ломать всю эту комедию? Мое знакомство с Йораном было давно зафиксировано. Правда, оба раза это происходило в Ленинграде. Могло ли быть такое, что ленинградские гебисты не передали сведения в Москву? Кто их знает, их пути неисповедимы с какой-то точки зрения. Я неоднократно слышал, что КГБ и милиция друг друга не выносили, соперничали, чуть ли не враждовали. Вот в таких ничтожных случаях это оказывалось нам на руку: ведь могли бы со мной поступить гораздо строже. То ли они хотели показать Йорану, что он у них под колпаком (а то он сомневался!). Естественно, тем же вечером я ему все рассказал, гордясь своим приключением и тем вниманием, которого я удостоился от извергов человечества. Саша потом сожалел, что не поехал в милицию вместе со мной. Может, так и надо было сделать - в конце концов, из его дома уводят гостя, - но в таких ситуациях трудно сообразить, как поступить лучше, а соображать нужно моментально.

В прямом контакте с органами из-за Йорана я оказался еще один раз летом следующего года. Был еще ранний вечер (25 июня 1976 г.), Жора и я уже вернулись с работы. Георгий сидел у окна и предавался мечтаниям, я тоже был в комнате. Вдруг я услышал: "Медведь идет!" Я сразу понял, что речь идет не о сбежавшем из зоопарка животном, а о местном кагебешнике с такой запоминающейся фамилией. Он шествовал по длинной дорожке, которая вела к нашему дому от Московского шоссе. Жора знал этого Медведя, потому что тот уже подкатывался к нему с предложениями "сотрудничества". Внешность у него была совершенно незапоминающаяся, я бы его не узнал не то, что сейчас, а и через год. Невыразительная внешность, должно быть, считается одним из достоинств работника органов.

В общем, у нас была едва ли минута на то, чтобы сообразить, есть ли на поверхности какая-нибудь крамольная литература. Медведь уже стоял на пороге. Жора заулыбался ему навстречу, будучи уверенным, что пришли к нему. Но тот не отреагировал. (Естественно! Жоре наверняка было при беседе указано о неразглашении, следовательно они не должны были и знать друг друга!) Совершенно отчужденным тоном этот господин спросил, есть ли тут Евгений Янушевич, то есть я. В качестве кого Медведь представился, я не помню. Он пригласил меня проехать с ним в машине "побеседовать" - машина ждала на Московском шоссе, - и мы вышли. Мог ли я сопротивляться? "Только вы ненадолго" - вякнул Жора, на что Медведь не отреагировал, а по дороге к машине спросил, кто это был со мной в квартире. У меня хватило ума - или, скорее, не достало наглости - поднять его на смех из-за этого дурацкого вопроса и вообще всей этой игры.

Это было примерно так.В местном отделении КГБ в центре города он провел меня в кабинет, и тут началась обычная мудянка. К тому времени я уже подначитался всяких памяток диссидентов и имел представление о том, как вести себя на подобных собеседованиях-допросах. Довольно быстро Медведь подобрался к своему главному интересу - Йорану. Я давал шведу самые лестные характеристики: интересуется, главным образом, искусством и литературой, ему очень нравится в СССР, о политике мы почти не говорим - в общем, нес всякую чушь. Медведя же интересовал компромат: где, когда, о чем... Конечно, я мог бы много порассказывать на эту тему - сколько декалитров алкоголя было выпито вместе на разных московских квартирах и прочее, - но не гебисту же! Вместе с тем, грубить им тоже было нельзя. Вставать в позу и бросать в лицо слова обличения - что они не имеют права, что это моя личная жизнь, которая их не касается! - было бы глупо и попросту непродуктивно, как сказали бы теперь. Так что я , тянул кота за хвост: искусство и литература, литература и искусство, такой интересный человек и подобное.

КГБ Пушкинского района г.Ленинграда располагалось на втором этаже этого здания по ул. Оранжерейной 34/36. На первом этаже - милиция. Ранее это был особняк Раевских.


Видно было, что Медведю и самому давно надоел этот разговор, и что затеял он его по обязанности, по приказу свыше. Он несколько раз повторил их избитую фразу: "вы не хотите нам помочь", я возразил, что дело не в моем желании, а в правде, которую мама учила меня всегда говорить. В какой-то момент зазвонил телефон. Медведь снял трубку и коротко изложил содержание нашей беседы: "Да, разговаривают про искусство... Нет, больше ничего не знает..." - в таком роде. Потом положил трубку и сказал, что это был его начальник и что он назвал меня плохим человеком - интонация подразумевала, что начальник приложил меня матом.

Как мы расстались, я не помню. Не думаю, что мне была предложена машина до дома, да я бы и не сел в нее. Они знали, что любой человек, приглашенный к ним для "беседы", рад унести ноги из их учреждения, уползти, лишь бы выпустили, и будет за это еще и благодарен. Какая уж тут машина! В общем, наш разговор походил на некий вялый ритуал. Мне ни разу не намекнули, что я могу потерять работу, например. Хотя моя зарплата была стандартно-мизерная, все же я работал переводчиком в отделе информации, а не на овощебазе, мне было, что терять. Очевидно, серьезные угрозы применялись в случаях поважнее, а я и мне подобные были просто досадными элементами, путавшимися под ногами. На нас надо было реагировать, но тратить силы не хотелось.

Естественно, при первой же возможности я нарушил свое обещание никому ничего не рассказывать и выложил все Йорану. Кажется, в Москве тоже кого-то из-за него таскали. И насколько я помню, КГБ своего добился: Йоран уехал из СССР раньше срока. Зачем Москва его выжила, понять невозможно. Наверняка в своей журналистской работе он выполнял лишь то, чего можно было ожидать от любого западного журналиста. На его месте советчики могли бы иметь кого-нибудь куда более политически ангажированного. Хотелось бы думать, что так и произошло после его отъезда и что сменщик Йорана доставил им куда больше хлопот. Очевидно советская система госбезопасности была так же запрограммирована, как какая-нибудь самоуправляемая и самонаводящаяся ракетная установка, которая живет своей жизнью и не просто может не уничтожить подвернувшуюся цель, пусть и себе во вред. Характер не позволяет поступать иначе, как в известном анекдоте про скорпиона, который смертельно жалит перевозяшую его через реку лягушку.

(Время, о котором я говорю - это ведь период разрядки мировой напряженности, пресловутый DETENTE, Хельсинкское соглашение об обмене людей и идей и прочая трескучая пропаганда, на которую так охотно и самозабвенно ловился левацко-либеральный Запад. Ему все никак было не пририсовать Советам человеческое лицо. А так хотелось ведь!)

Несмотря на всю браваду, страх, конечно, был, и сердце вздрагивало и замирало, когда незнакомые люди вдруг подходили к тебе и говорили: "Пройдемте с нами!", этот советский вариант "предложения, от которого нельзя отказаться". Тем не менее, мои вынужденные сношения с КГБ - это скорее ленивые игры в кошки-мышки, чем настоящая охота: кошки уже не особенно ярились, а мышки порой позволяли себе дерзости. (Повторяю, что я говорю здесь только о рядовых гражданах, не о диссидентах.) Эволюцию этого страха перед КГБ, от парализующего у предыдущего поколения до любопытствующего у нас, хорошо может проиллюстрировать такой эпизод. В 1987-ом году, на заре перестройки, ко мне в Англию впервые приехала мама. У меня к тому времени накопилась целая библиотека так называемой антисоветской литературы, и конечно мама на нее набросилась и все время что-то читала. Жора в то время жил в Париже, и мы часто перезванивались. Как-то вечером он позвонил и, между прочим, спросил: "А что Зоечка делает?" "Троцкого читает," - не задумываясь ответил я.

Надо было видеть мамину реакцию! Она вздрогнула, застыла в ужасе, потом замахала на меня руками, и стала делать знаки: молчи, мол! Я опешил: "Чего ты так испугалась? Я же с Парижем разговариваю, не с Ленинградом!"
"Все равно, кто ИХ знает?! Зачем такое говорить вслух? Я тебя умоляю, будь осторожен!" - полушепотом причитала мама.

Вот так, и смех и слезы. Бедная Зоечка!!

Евгений Янушевич

Рассказ Георгия на ту же тему

С Йораном я познакомился в какой-то из своих приездов в Москву. Помню, каким волнующим для меня было посещение его резиденции для иностранцев на Кутузовском проспекте, словно какого-то иного, отгороженного от нас мира. Впечатление это усиливалось тем, что при въезде были будки с охраной и шлагбаум. Шлагбаум поднимался перед машиной, и Йоран просил меня немного отклониться назад, чтобы не так хорошо было видно лицо для желающих запомнить его. Он как корреспондент шведского радио выписывал всю иностранную прессу, и эти многочисленные газеты и журналы из капстран притягивали меня больше всего. Впрочем, притягивал и бар с разными красивыми бутылочками.

Однажды – это было в первых числах июня 1976 г. – Йоран приехал в Ленинград и предложил мне съездить с ним на его машине в Таллин, на пару дней. Я согласился. Мы договорились, что я буду его ждать в условленный час на Московском проспекте. Он подъехал, я прыгнул в машину, и мы помчались. В те времена иностранная машина была дивом, вокруг нее сразу собирались люди, рассматривали, обсуждали или просто стояли и пялились. Мне запомнилось, как менялся взгляд людей, когда мы проносились по шоссе мимо каких-то случайных прохожих. Он напрягался, выражал удивление и любопытство. Во время краткой остановки в Нарве, когда я остался сидеть в машине один, вокруг меня собралась группка людей. Так что я наблюдал это явление «изнутри». Меня рассматривали.
Таллин. Отель "Виру".К вечеру добрались до Таллина. Йоран поселился в отеле «Виру», что в самом центре города. Я же на это права не имел, и поэтому договорился с эстонским приятелем Энном С., что ночевать буду у него. Правда, проходил в отель я свободно, задерживать меня или что-то спрашивать не решались. Запомнилось, что все швейцары были русские и имели вид отставников КГБ. Я тогда еще подумал, что, наверное, в Эстонии КГБ должно быть почти полностью русским (что, как выяснилось впоследствии, так и было). Так и проводили мы время, то сидя в баре отеля, то у Энна в его уютной квартирке на ул. Muurivahe. Допоздна бродили по старому городу – были белые ночи. Однако сразу, как только мы стали перемещаться по городу, мы заметили слежку. То какой-то пенсионер с газетой упорно следовал за нами, то якобы влюбленная парочка не отставала, долго шла по другой стороне улицы, наигранно «не замечая» нас. Когда мы передвигались на машине Йорана, то за нами тоже следовала по пятам то одна, то другая машина. В общем, нас «поставили на наружку». Причем делалось это грубо, неприкрыто.

Таллин. Вид из отеля "Виру".

Нужно сказать, что Йоран был человек вполне умеренных, западноевропейских социалистических взглядов, представитель нейтральной и «вялой» Швеции, и это его заметно отличало от американцев и прочих немцев. Он не стремился к встрече с диссидентами и открытыми противниками советского режима. В один из вечеров Энн нас повез за город к своим знакомым, двум пожилым эстонцам, у которых мы допоздна сидели и вели всякие разговоры, в основном, о политике. Эти эстонцы еще помнили прежние, довоенные времена, немецкую оккупацию, а после войны побывали в ГУЛАГе. Помню, что ставили пластинку с песнями Цары Леандер (Zara Leander). Посещение их дома шведским журналистом было для них большим событием. Но в какой-то момент один из эстонцев сказал, что немецкая оккупация принесла Эстонии гораздо меньше вреда и ущерба, чем советская. Тут у Йорана сработал известный рефлекс западноевропейского либерала, что, мол, коммунизм и фашизм нельзя сравнивать, это не одно и то же, и что любой намек на неотрицательную оценку немецкого фашизма недопустим. Он встал и заявил, что тотчас же уходит из гостей. С большим трудом удалось его уговорить остаться.

Постоянная слежка, но кто же такой я? Два дня гуляем по Таллину, а это не установлено. Странно как-то. Как же узнать мою фамилию?

Таллин. Снимок 70-х годов.Наконец отъезд в Ленинград. Мчимся по шоссе в Эстонии. И тут началось: на каждом пункте ГАИ нас задерживают. От одного пункта сообщают в другой, чтобы там остановили, звонили прямо при нас. Издалека уже видим, как гаишник выходит на середину шоссе и поднимает свой жезл. Гаишники были эстонцы, корректные и вежливые. С первого раза не посмели спросить у меня паспорт, проверили только у Йорана, но потом всё же попросили и меня показать документ. Помнится, что я возражал, что, мол, причем тут пассажир и почему я должен показывать паспорт. Собственно, всё это была некая вялая игра, мне хотелось посмотреть, как они будут устанавливать мою личность, как будут вести себя эстонцы в такой ситуации и т.д., потому что мне было все равно, я ничего ни от кого скрывать не собирался. Почему-то мне показалось, что Йоран волнуется больше, чем я, что он боится.

В Нарве остановились, чтобы поужинать. Попали в ужасную столовую, наполненную пьяными русскими. По мере заселения русскими Эстония деградировала, исчезала, и в Нарве это было особенно заметно.

С пушкинским кагебешником Евгением Ивановичем (все они почему-то были «Ивановичами») Медведем мне приходилось неоднократно общаться. Личность, в общем, недостойная описания. А вопросы его чего стоили! «О чем говорят сотрудники вашего института в буфете и не выступают ли они против генеральной линии партии?» (Интересно представить в те времена сотрудника НИИ, выступавшего в буфете с подобными речами.) Так и я – о ком ни спросит, всегда отвечал: говорили об искусстве. Дали ему указание сверху создавать сеть агентов и стукачей, вот он и занимался этим, надо сказать, весьма лениво и спустя рукава. Для КГБ мы с Женей существовали в одном лице, отличить нас друг от друга их могучий кагебешный аппарат был не в состоянии. И многое остальное они путали. «Вы представляете, вы по получению писем из заграницы на втором месте после пушкинского сельхозинститута!» Евгений Иванович разыскал моих школьных соучеников, спрашивал у них обо мне. А потом мы собирались вместе, рассказывали) друг другу об этом и здорово смеялись.

Как-то я попал с ним в один вагон электрички. Он, как в дешевых детективах, тут же закрылся газетой. Затем вышел на остановке раньше меня и встал на платформе против окна вагона, где я сидел, стал рассматривать меня с каким-то дурацким выражением лица – как бы «я про тебя всё знаю». Но потом я обнаглел. Я решил, что буду громко здороваться и разговаривать с ним во всех местах, где ни встречу. Однажды увидел его на платформе, и уже издалека закричал: "Евгений Иванович! Здравствуйте! Как поживаете? Куда едете? Слышали, в Португалии революция гвоздик, там свергли салазаровский режим и всю тайную полицию арестовали? Как здорово!» Другой раз я встретил его в переулочке около пушкинского пруда, непонятно зачем там топчущегося. «А что вы тут делаете?» - спросил я. Он смутился, что-то пробормотал и медленно удалился.

Они краснели, смущались, путались, не различали двоюродных братьев, но вот на разные гадости их хватало. Отказался иметь с ними дело - будут мстить. Поначалу мелочно. Так и нас потом «сдали» милицейским органам. То с проверкой заявятся домой после 23 часов, случайных гостей заберут в милицию якобы за нарушение паспортного режима, то в коридор залезут и утащат кипу старых польских журналов с эротическими фото на последней странице (порнография!). То еще какую-нибудь пакость вытворят. Так и представлялось, как звонят из гебухи в милицию и требуют обязательно найти на нас компромат. «Мы их (диссидентов) будем судить не за их политические взгляды, а за конкретные уголовные преступления», сказал как-то советский политический обозреватель Юрий Жуков. Вот так и действовали. Судя по всему, так действуют и поныне.

Георгий Янушевич.

На Московском шоссе. 1970 г.

Александр Радашкевич. ФОТОПОВЕСТЬ.

В городе Пушкине, в Царском Селе, жили
кузены в любвях и печалях - Женя
и Жора, брюнет и шатен. Общество
знало: два шкодные Ж. Дом на Московском
шоссе, 33. Позже снесён. Только
рыжая яма. Узких рубашек, расклешённых
брюк больше не носят Жора и
Женя. Лондон-Париж: телефонных
счетов понасылавшие годы. Пачки
чудных фотографий; с колен
скатятся Жора и Женя. Песен
отпетых и там не поют, моль
пиджаки доедает в тесном шкафу
у какой-то из мам. Жора со мною
глотает вино. Павловских мостиков,
снежных аллей и аполлонов досталось
стене. И до светла египтяне в бистро
пивом его надувают. Женя и Жора:
матовых, глянцевых слившихся лиц
не усомнятся уж юные взгляды.


22.II.1987. Париж

С мамой. Пушкин, Екатерининский парк. 1950 г.

George в 1983 г.

Моя гостевая книга - здесь.