Lume, lume, soră lume,
Lume, lume, soră lume,
Când mă satur de tine,
Când mă satur de tine,
Lume, soră lume?
Când s-o lăsa sec de pâine
Și păhăruțul de mine,
Lume, soră lume!
Poate-atunci m-oi sătura,
Poate-atunci m-oi sătura,
Când o suna scândura,
Când o suna scândura,
Lume, soră lume,
Când m-or băga în mormânt
Și n-oi mai fi pe pământ,
Lume, soră lume!
C-așa-i lumea, trecătoare,
C-așa-i lumea, trecătoare,
Unul naște, altul moare,
Unul naște, altul moare,
Lume, soră lume,
Ăl de naște necăjește,
Ăl de moare putrezește,
Lume, soră lume!
C-așa-i lumea, trecătoare,
Unul naște, altul moare,
Lume, soră lume,
Ăl de naște necăjește,
Ăl de moare putrezește,
Lume, soră lume!
Свет мой, мир мой.
Брат мой милый,
Ничего мне нет дороже,
Надоесть ты мне не можешь.
Я скорее пост нарушу
Иль вино не в радость станет,
Чем тебя любить устану.
Лишь тогда скажу, что хватит,
Что постыло всё, что отжил,
Когда в гроб меня уложат
На последней из кроватей.
Свет мой, мир мой,
Брат мой милый
Надо мною холм могилы,
Так начертано судьбой,
Свет мой, мир мой, брат ты мой.
Всяко сущее проходит,
Ничего вокруг не вечно,
Наше время быстротечно.
Один вышел, другой входит,
Время нами хороводит.
Кто родился - тягот много
Испытает за дорогу.
В этом мире все проходит,
Тот родился, тот уходит
Свет мой, мир мой
Брат мой милый
Тот, кто только на пороге,
Поплетется до могилы,
Что нас ждет в конце дороги.
Я даже не помню точно, что всему этому предшествовало. Я не могу вспомнить, что меня побудило уехать в Киев 7 декабря 1961-го года. Основательных причин вроде бы и не было. Как бы то ни было, я попал в категорию подростков, убегавших из дома и оказывавшихся в детприемниках. Мне было 15 лет, я пошел в 9-й класс 477-й школы г. Пушкина.
Вот мое фото того времени:
После восьмилетки это был новый класс, где ученики выглядели уже взрослее, чем в нашей прежней школе. И раньше бабушка с мамой удивлялись, что у меня нет никаких друзей, что я всегда один («всегда идет один, опустив голову»). Ну, а в этом новом 9-м классе я вообще ни с кем не общался. Как теперь сказали бы, «не был интегрирован в сообщество». Неясно только, где был при этом мой друг детства Володя Зарубайло, с которым я все еще, кажется, дружил. Почему-то он не был посвящен в мои планы бегства. Наверное, детство закончилось.
Я не помню, что у меня было в голове, и о чем я думал. Что-то смутное: уехать в какой-то большой красивый город с многоэтажными домами и там жить отдельно и самостоятельно. Всё же эта тема разрабатывалась мною уже давно, может, за год до этого. Я всё время составлял списки городов и количество жителей в них (мама говорила: «всё списочки составляешь?»).
Пробная поездка состоялась в сентябре того же года. Когда мама уехала в командировку, я съездил междугородным автобусом в Новгород – туда и обратно. В Новгороде лишь дошел до середины моста через Волхов и вернулся назад на автостанцию. Город меня не вдохновил. Но всё-таки это было мое маленькое самостоятельное путешествие.
Потом наступило мрачное время поздней осени. Я прогуливал часто занятия, пропустил какие-то контрольные работы, что ли. В общем, запустил учебу. А после этого было неудобно появиться в классе. Хотя, на самом деле, исправить все задолженности не составило бы особого труда. В самом конце ноября я стал ездить на вокзалы и изучать расписания поездов. Нет, план уезжать куда-то уже имелся. Нужны были только деньги на дорогу. Кое-что было скоплено из того, что выдавалось каждый день на завтраки. Еще – можно было сдать книги в букинистический магазин.
Время приближалось. Надо было уезжать. Надо было продавать книги и покупать билет на поезд. 5-го декабря, вторник, это был День конституции, нерабочий день. Я провел его дома, с мамой, в тишине и спокойствии.
Вот на следующий день я и наметил свой отъезд в Киев. Сложил в чемодан книги, отобранные для продажи, и отправился в букинистический магазин на Литейном пр., 61 (магазин просуществовал до 2005 г.). Оказалось, что на следующий после праздника день он закрыт, не работает. Вернулся домой, расставил книги на полке. Значит, всё переносится на завтра.
Здесь был букинистический магазин, Литейный 61
Вечер, дома с мамой. Она ничего не подозревает. Всё тихо, спокойно, как обычно. Утром 7-го декабря я отправляюсь опять в букинистический магазин, он открыт, есть очередь, стою, жду, потом сдаю книги (паспорт тогда не требовали). Кажется, я выручил 13 рублей. Что-то в этом роде. Теперь появились деньги на дорогу в один конец - «куда-нибудь». Мой выбор пал на Киев. Тут же на Витебском вокзале я купил билет в общий вагон пассажирского поезда Ленинград – Киев, отправлявшийся в 00-40 (т.е. в ночь с 7 на 8-е декабря 1961 г.).
Возвращение в Пушкин – ведь надо собрать вещи, всё необходимое «на первое время жизни». Времени оставалось мало до прихода мамы с работы. Торопился. Взял черный чемодан, сложил туда кое-какую одежду, а также: ноты Бетховена, пластинки – 2-й концерт Сен-Санса для фортепьяно с оркестром, два концерта Шопена и, кажется, 3-й концерт для фортепьяно с оркестром Бетховена. Ноты. Была взята с собой «в дорогу» одна книга: «Ярче тысячи солнц» Роберта Юнга (про создание и испытание атомной бомбы). Мое серое пальто, не зимнее, зимнего не было, демисезонное, с поясом. Что на голове было – не помню. Фуражка?
Вышел из дома. На автобусной остановке на Московском шоссе меня вдруг встречает Таня Зарубайло:
- А ты куда это собрался с чемоданом? – спросила она удивленно.
Не помню, что придумал ответить. Поехал электричкой в Ленинград. Должен был как раз разминуться во встречных электричках с мамой, возвращавшейся с работы. Чемодан отдал в камеру хранения и отправился ходить по городу. Времени до отправления поезда было еще очень много. Почему-то поехал в панорамное кино, пошел туда, смотрел какой-то показательный фильм с эффектами, где люди вскрикивали, когда поезд на большой скорости въезжал в туннель или в крытый железнодорожный мост.
Голода не было. Но купил себе на дорогу половину черного хлеба (его и ел до самого Киева). Возникло опасение, что мама, заметив моё исчезновение (отсутствие чемодана), поедет меня искать. Поэтому решил сидеть вечером в зале ожидания Московского вокзала, а не нашего, Витебского. (Еще лет тридцать этот зал ожидания выглядел так же, как тогда. Те же скамейки. Сейчас уже многое переделали.) Поздно вечером перебрался на Витебский вокзал. Зал ожидания на первом этаже, плохо освещенный, с деревянными диванами МПС. Приближалось время отправления поезда. Пошел на платформу. Общий вагон, последний в составе. Полутемно. Еще колебался: то ли сдать билет, то ли просто не поехать, пусть бы и пропали деньги за билет. Была еще последняя электричка в Пушкин.
Витебский вокзал поздно вечером
И всё же поехал.
Общий вагон
Ёкнуло внутри, когда поезд тронулся. Но не так, чтобы… Темный, плохо освещенный общий вагон. Поехали. Когда проезжали Пушкин, то глянул в сторону нашего дома. В нашей второй комнате горел слабый зеленоватый свет от настольной лампы. Она была оставлена включенной просто так, чтобы что-то светило... Как я узнал потом, мама в ту ночь не стала ночевать дома, уехала к нашим знакомым в Павловск. Там плакала (павловцы рассказывали)... После того как проехали Пушкин и Павловск, за окном нависла сплошная и непроглядная декабрьская тьма. Я забрался на третью полку, чемодан поставил в изголовье («чтоб не украли»), пожевал немного черного хлеба и – заснул. Точно заснул. Потому что потом сразу было утро следующего дня.
Хмурое утро следующего дня. Еще потребовался какой-то момент времени, чтобы осознать ситуацию - что я убежал из дому, что, вот, еду поездом в Киев. Вагон мой был последним в составе, и я выходил в тамбур, стоял там, смотрел на убегающие железнодорожные пути. Унылый пейзаж Псковской области. По кустарникам стелился пар от паровоза. Какая-то старушка попросила меня помочь ей вытащить вещи на станции. Помог. Кажется, кто-то в вагоне всё же спрашивал меня, кто я такой, куда еду, потому что подросток должен был в такое время учиться в школе. Что-то напридумывал в ответ. Весь день в поезде, вечер, еще одна ночь, доедаю свою буханку хлеба и опять сплю на третьей полке. Сплю беспробудно, никакой бессонницы от разных мыслей нет!
* * *
Платформа киевского вокзала
Это было 10-е декабря. Поезд прибывал в Киев около часу дня. Сначала стали мелькать киевские пригороды, потом переехали длинный мост через Днепр. Наконец, киевский вокзал. Я вышел с чемоданом, и пошел себе по платформе в здание вокзала. Никто на меня не обращал никакого внимания – идет себе парень, подросток 15-ти лет… Потолкался в здании вокзала. Надо было как-то освободиться от чемодана, чтобы выйти в город. А денег, кстати, у меня совсем не было! Ноль. Это после того, как в Ленинграде я сходил в панорамный кинотеатр и купил себе буханку хлеба.
Киевский вокзал
Не было даже 10 копеек, чтобы сдать чемодан в камеру хранения. И вот тут я сделал то, что очень противоречило моему характеру: я решил попросить десять копеек у незнакомых людей. И нашлась такая женщина интеллигентного вида, которая подала мне эти деньги, даже извиняясь при этом как бы за меня и за мою неловкость – «ну, да что вы, конечно у меня есть десять копеек, подождите, я вам сейчас найду…»
Улица, ведущая от Киевского вокзала, по которой я отправился пешком в центр города
День был солнечный, сухой, без снега. Вот и Киев. Надо добраться до главной улицы. Но на метро у меня тоже не было денег, пяти копеек. Я пошел в центр города пешком, всё время спрашивая у людей «как пройти к Крещатику». От вокзала вела прямая улица к Киевскому университету (красное здание), потом я свернул направо и, в конце концов, дошел до Оперного Театра. От Театра вниз к Крещатику (я его уже увидел) вела улица, сейчас она носит название Симона Петлюры. Вот эта улица:
И, наконец, я на Крещатике! Народ, толпа. Много троллейбусов. Видимо, потом я прошел через будущую площадь «Майдан».
Киев. Крещатик
Будущий Майдан:
Поднялся на Владимирскую горку. Я там уже был в 1952 году, шестилетним мальчиком, когда мы с бабушкой делали пересадку в Киеве.
Вечером я опять оказался на киевском вокзале. Памятное место. Как я потом прочитал в маминых воспоминаниях, в сентябре 1945 года она сидела в сквере с моим отцом, провожавшим ее в Ленинград. Со мной, еще не появившимся на свет. Мама писала:
«Роковые даты сентября [1945]. Расстались в Киеве с Валентином. Сидели на площади перед вокзалом. Бедные и несчастные, но еще любящие. Светила луна сквозь тучи. Он сказал: «как бы хотел на ней оказаться». Усадил в товарный. Много [людей] из Германии. Бывшие узники, угнанные, демобилизованные. И я уже с Жорочкой».
Забрал свой чемодан из камеры хранения и стал подходить к разным отправляющимся поездам, чтобы меня взяли без билета, просто так – то ли в Житомир, то ли в Свиридовку (через Бахмач). Какая наивность! Мне все отказали, конечно. А может, прицепиться к поезду где-то между вагонами – мелькнула мысль.
И вот тут, уже поздно вечером, я сдался. Я обратился к милиционеру, который отвел меня в вокзальное отделение милиции. Сочинил какую-то легенду, что ехал куда-то «к бабушке», но «потерял деньги». Точно не помню. Помню только, что долго разговаривал с начальником отделения милиции (он говорил по-украински), добрым дядечкой, который записывал все мои данные, оформлял протокол. «Я вірю тому, що ти мені розповідаєш, я бачу, що ти нормальний хлопець, але все одно я повинен перевірити все те, що ти мені тут розповів». И отправил меня в соседнюю полутемную комнату, где предложил поспать на деревянном диване МПС. И я заснул. Потому что потом сразу настало утро следующего дня.
В те времена милиция была гуманной и все люди, встретившиеся мне впоследствии, были, можно сказать, добрыми и порядочными, даже сердечными. И не оттого, что тогда была советская власть. Просто они были еще старого воспитания.
Рано утром появился какой-то мужчина, в возрасте уже, и вместе с милиционером они забрали меня. Тот мужчина оказался бывшим директором киевского детского приемника-распределителя. Вот туда они меня и повезли. Повезли трамваем. Примечательно, что в те времена милиционеры должны были оплачивать проезд в общественном транспорте и не оплачивали только при исполнении прямых обязанностей. В общем, они долго (и громко!) объясняли кондуктору трамвая, кто я такой, кто они и куда они меня везут. Кажется, весь трамвай уже знал обо мне. Тогда вообще была такая провинциальная манера – громко говорить и рассказывать всем посторонним о своих делах. Меня это смущало.
Трамвай долго, больше часа, тащился на другой конец Киева, на Подол. Наконец, приехали, и они меня передали в это учреждение. В учреждении говорили по-украински. Поначалу я не всё понимал, но потом как-то научился. Мой покровитель – бывший директор детприемника – обо всем позаботился. Отношение ко мне было особым. Он распорядился посадить меня в отдельную комнату, где стоял телефон, по которому звонили и к которому надо было вызывать людей, работавших в детприемнике. Так я и делал. Ко мне в «кабинет» заглядывали и другие постояльцы учреждения, что постарше, лет 17-ти. О чем-то мы разговаривали.
Между тем из детприемника уже направили запрос в Ленинград о подтверждении моей личности.
Помню, что были какие-то «воспитательные лекции». Приходил бывший матрос (с наколотыми якорьками на руках) и о чем-то там рассказывал. Ребята тоже чувствовали, что ко мне отношение особое. Однажды один парень меня предупредил: «ты не заходи один (или без меня?) в туалет, а то тут всех новичков пиздят». Вот такое проявление дедовщины, глубинное и инстинктивное.
Спальня, кроватей десять. Перед отбоем шумиха, разговоры и рассказы. Один рассказывал, что убежал из Сталинабада и что теперь этот город переименовали в Душанбе. Другой ему в ответ, что он - из Сталино, который теперь стал Донецком. Тогда эти новые названия звучали странно. Был там и удивлявший всех своим оволосением тела армянин по фамилии Хачатурян, выглядевший уже просто взрослым мужчиной. Ночью в спальне некоторые устраивали такие проделки - ссали в кровать других. Это чтобы не выходить в уборную, заодно сделать гадость и обвинить другого, что тот, мол, обоссался. Меня это, к счастью, не коснулось.
За одной девочкой-подростком приехала мать из украинского села. А ей говорят, что девочка не хочет возвращаться домой, что ей здесь хорошо. «А шо, тут їй добре, хто-небудь схопить за піську, хто-небудь за цицьки».
- І це ти така! Скажи, це правда, що ти така! – негодовала мать.
Немного осталось в моей памяти о том недельном пребывании в киевском детприемнике. Помню только, что думал, что неужели время пронесется, и всё это окажется в прошлом, будет 10, 15, 25 лет назад. Да вот уже и 50.
Между тем моя личность была подтверждена в пушкинском отделении милиции г.Ленинграда.
Меня надо было отправлять домой. Я так и не знаю, каким образом «этапировали» других беглецов. Но у меня был мой благодетель – бывший директор детприемника. Под мою отправку домой в Ленинград он выписал себе командировку в этот город.
Вечером он приехал за мной и отвез меня к себе домой. Был красивый зимний вечер, шел снежок. Дом его был в старом районе Киева, что чуть выше Крещатика. Мы поужинали и отправились на вокзал. «Поедем на метро, хоть тут близко. Чтобы ты посмотрел» - сказал он.
Итак, мы сели в купейный вагон поезда Киев – Ленинград. Естественно, бывший директор сразу же всё рассказал обо мне двум другим пассажирам, ехавшим в купе. Ну, да ладно. Меня интересовало (вот детство еще играло!), будет ли он мне разрешать выходить на станциях. Никаких возражений с его стороны не было. Помню, как прогуливался по заснеженной платформе в Могилеве, цеплялся за багажные тележки и так скользил по снегу. Но главное было впереди – встреча на следующий день с мамой.
Поезд подошел к Витебскому вокзалу Ленинграда. Перед окном появилась мама. Видимо, все уже заранее условились ни о чем меня не спрашивать и ничем «не травмировать». Так оно и произошло. Встретились, как будто я просто куда-то уезжал ненадолго. Правда, вместе с киевским директором мы проследовали в отделение милиции на Витебском вокзале. Меня туда даже не попросили войти, я остался ждать в Световом зале. Мама зашла с ним, и там они оформили «акт прибытия».
А в понедельник я пошел в школу. Как-то трудно было войти в класс, но я преодолел смущение. Никаких вопросов не было ни от кого. Но, конечно, в школе знали про мою историю.
Я с мамой в январе 1962 г., спустя месяц:
***
Уже в ноябре 1995 года, когда моего школьного товарища Юру Хохоева мы везли в машине на кардиологическое обследование - и это было за месяц до его смерти, он ни с того ни с сего вдруг вспомнил и заговорил о том: «А Янушевич когда-то в Киев убежал. Меня тогда вызывали в милицию, чтобы я рассказал что-то. А я ничего не знал. Откуда я мог знать, зачем он туда убежал».
Несколько лет после этого мама вспоминала день 7-го декабря. Говорила: «ах, да, сегодня же такой день…». Потом забыла. Уже недавно, прочитав ее воспоминания, я понял, что впоследствии она действительно забыла о «моем Киеве». И мне стало легко. Потому что единственное, о чем я переживал, это о том, что у нее могла остаться обида, горечь. К счастью, нет. А со мной – всё в порядке.
В этом году я побывал в Киеве. Вокзал сильно перестроен, но огромный центральный зал всё такой же. То, что перед вокзалом, неузнаваемо, т.к. перестроено, застроено. Крещатик весь какой-то не такой, каким я его помнил, потому что добавилось много рекламы, новых вывесок. Только улица, ведущая вниз от Театра к Крещатику (ул. Симона Петлюры), мне хорошо врезалась в память, и я четко помню, как по ней шагал... Поднялся на Владимирскую горку. Там вроде бы ничто не должно измениться, но мне она показалась тоже неузнаваемой.
Октябрь 2011. Большой зал киевского вокзала
У вокзала. Вдали станция метро "Вокзальна". Там почти всё так же, как было.
Вид на Днепр с Владимирской горки:
Я на "Майдане"
Вокзальное отделение милиции теперь в другом месте. Я туда зашел. Спросил, где находится киевский детприемник на Подоле. Милиционеры, весьма любезные, долго куда-то названивали и потом сказали, что это не совсем на Подоле, а на какой-то улице, название которой мне было незнакомым. Я засомневался в том, что это тот же самый детприемник и решил туда не ехать.
Что еще? Мой черный чемодан валялся дома еще лет двадцать пять. Ноты были потом кому-то отданы. А пластинки Бетховена, Шопена и Сен-Санса, съездившие со мной в Киев, выкинули только в этом году из-за невозможности дальнейшего хранения.
Сен-Санс, 2-й концерт для фортепьяно с оркестром.
Дополнение:
В 2015 г. я побывал в Киеве и легко нашел свой детприемник. Он находится по адресу Бондарский переулок, 14. Такси довезло меня до него, я вышел из машины, осмотрел то место и сфотографировался у проходной. Вроде бы проходная такая же. Остальное плохо помню. Так что всё на месте...
Давно это было, во времена Советского Союза. Его государственное устройство предполагало разнообразные методы контроля за действиями граждан и управления их жизнью. Среди этих методов институт прописки был одним из основных. Каждый житель страны должен был иметь штамп в паспорте, указывающий его место проживания - улица, дом, квартира. Казалось бы, ну чего особенного? Честному человеку незачем скрывать свой домашний адрес, правда ведь? Однако загвоздка состояла в том, что выбирать место жительства в этом «царстве свободы» граждане не могли. Нельзя было приехать в город по своему выбору, найти себе жилье и получить этот самый штамп в паспорт. Советская власть не могла допустить, чтобы ее винтики и гайки самостоятельно решали, где им жить. Такое своеволие создало бы слишком много трудностей для органов контроля. А если принять во внимание тот факт, что проблемы продовольствия и товаров народного потребления оставались проблемами на всей территории страны во все годы ее существования, регулирование миграции населения было попросту необходимо, иначе все ринулись бы в Москву, которая была сносно обеспечена по сравнению с остальной страной, даже по сравнению с северной столицей - Ленинградом. Поэтому для того, чтобы переехать из одного города в другой, нужно было в первую очередь получить на это разрешение властей.
Я родился в городе Пушкине, бывшем Царском Селе, расположенном километрах в 25 от Ленинграда. Мне было шесть лет, когда мама увезла меня в Кишинев, куда ее пригласили на работу в Ботанический сад. Отучившись там в школе, я вернулся в Ленинград восемнадцатилетним: я поступил на театроведческий факультет Театрального института, что на Моховой. Иногородних студентов прописывали в общежитии, и мой официальный адрес в те годы был в студенческом городке на Измайловском проспекте.
Мои первые самостоятельные проблемы - и решения, - связанные с пропиской, начались сразу же после окончания института. С работой я как раз устроился без труда. Я совсем не хотел уезжать из Ленинграда, чтобы работать завлитом какого-нибудь заштатного театра. Поэтому я устроил себе через близких родственников приглашение на работу в Библиотеку Академии Наук, БАН. Администрация моего института не очень интересовалась тем, что будет делать дипломированный театровед в научной библиотеке; наоборот, они были рады сбыть меня с рук, потому что театроведческих должностей и в провинции-то было раз-два и обчелся.
Ленинград. "Большой Дом" (КГБ)
Однако получить приглашение на работу - это только полдела. Теперь надо было прописаться. Пушкин, как я уже говорил, считался частью Ленинграда, и прописаться там было немыслимо. Моя тетя Рита, впрочем, попыталась. Мы поехали в паспортный отдел на Литейный 4, в так называемый Большой дом, самое зловещее здание Ленинграда, потому что там находилась штаб-квартира городского и областного КГБ. Там же находилось и Управление внутренних дел, ведавшее прописками. Я перешагнул порог этого здания впервые. Интерьеры и атмосфера внутри были воистину кафкианскими. Мы вошли в огромный, как на вокзале, вестибюль, в котором поражали своим видом гигантские тяжелые двери: казалось, простому смертному открыть их было не под силу. Придавленные этим величием, притихшие люди сидели на стульях у стенки в ожидании своей очереди, а если переговаривались, то шепотом. Если воссоздать образ этого помещения в кино, он может показаться сюрреалистическим преувеличением. Однако было именно так. Эта обстановка, казалось, говорила: оставь надежду на пороге всяк, сюда входящий. А дальше - как повезет.
Нам не повезло. Моя тетя зашла за дверь одна, без меня. Она вышла оттуда через какое-то время с опущенным лицом. Конечно же, отказали. Я же не в метростроевцы шел. А кому нужен в Ленинграде лишний библиотекарь? То, что я родился в Ленинграде, не имело никакого значения. "Мой адрес - не дом и не улица, мой адрес - Советский Союз!" - так, кажется, пелось в известной песне…
Оставалась Ленинградская область, поскольку областная прописка давала право работать в Ленинграде. Но как это сделать? У кого прописаться? У меня не было знакомых в области. Тут на помощь пришли старые друзья нашей семьи, Вера Алексеевна и Александра Васильевна, знавшие меня с младенчества. Они жили в городе Павловске, что рядом с Пушкиным, и оттого звались у нас "павловцами". Одним осенним днем Вера Алексеевна повезла меня в поселок Кобралово, что в 40 км от Ленинграда по той же железной дороге. Расстояние от метрополии совсем небольшое, но разницу я почувствовал сразу: я не видел очередей за хлебом с хрущевских времен, а тут заметил небольшую толпу у продуктового магазина. Люди ждали подвоза.
Ж/д платформа Кобралово
В этом поселке Вера Алексеевна отвела меня к своей знакомой, Марфе Александровне, которая и согласилась прописать меня в своей избе. Как я узнал позже, добрая Марфа Александровна во время войны была с партизанским отрядом и чуть не погибла: ее живой закапывали в землю. За подвиги и муки благодарное отечество наградило ее запретом на проживание в Ленинграде, потому что какое-то время Марфа находилась на оккупированной территории. Как будто она там оказалась по своей воле! Теперь Марфа жила в своем кобраловском домике с мужем-инвалидом войны. Детей либо не было, либо они разъехались, этого я не помню.
После нашего первого знакомства я снова приехал в Кобралово через несколько дней, и мы вместе отправились в соседний поселок Сусанино, где находился сельсовет, ведавший делами нескольких поселков в районе. Марфу Александровну в правлении все знали. Помню, она порассуждала с паспортным чиновником о том, что молодежь надо поддерживать, чтобы она не сбилась с пути. В общем, процедура прошла гладко, и я получил заветный штамп в паспорт: прописку на год. Благодаря этому штампу поздней осенью 1972-го года я начал работать в БАНе.
(Уже много времени спустя, после того, как мои "прописочные отношения" с Марфой завершились, я узнал от павловцев о том, какой страшный конец был ей уготован судьбой. Ее муж к тому времени уже умер. Марфа вываривали белье в щелочи на свой домашней плите и каким-то образом опрокинула этот огромный чан. Прямо на себя.)
В ведении БАНа находилось несколько других библиотек. Поначалу я расставлял книги на полках библиотеки Института Высокомолекулярных соединений, потом меня перевели в Институт этнографии. А в начале лета 1973-го года я бросил БАН и ушел работать переводчиком в Научно-исследовательский и проектно-технологический институт механизации и электрификации сельского хозяйства Северо-Запада, сокращенно НИПТИМЭСХ. В стране было полно учреждений с подобными малопонятными и труднопроизносимыми названиями-сокращениями. Переводить, хоть и про сельское хозяйство, мне было все же интереснее, чем регистрировать новые поступления в библиотеки. По крайней мере, я улучшал свои языковые познания. Кроме того, что не менее важно, НИПТИМЭСХ располагался в Пушкине, буквально в 10 минутах ходьбы от дома, в котором я родился и в то время снова жил, очевидно, незаконно с точки зрения властей.
Я проработал в отделе информации института, переводя статьи про всякие чудеса зарубежной сельхозтехники (умудрялся переводить с английского, французского и даже польского) до конца осени 1973-го года, когда закончилась моя временная прописка. Наша начальница, недалекая женщина, не пользовавшаяся никаким авторитетом у начальства, биться за меня не стала, даже не попыталась мне хоть как-то помочь. Тогда я попробовал действовать самостоятельно и записался на прием в Большой дом, в тот же кабинет за монументальными дверьми, куда годом раньше безуспешно обращалась моя тетя. Увы, я вышел из него с тем же нулевым результатом. Паспортный чиновник отказался продлить мою областную временную. При этом он сделал вид, будто он вообще тут не при чем, просто областная прописка не в его компетенции. "Поезжайте в Гатчину (Кобралово относилось к Гатчинскому району), пусть они там сами решат". Какое характерное советское иезуитство! Когда через несколько дней я приехал в Гатчину, хозяин тамошнего паспортного стола, типичный отставник из политруков, страшно разорался на меня. "Да как ты посмел! (на ты, естественно) Мой начальник тебе отказал, а ты имеешь наглость после этого морочить мне голову!" То, что у меня в то время была работа, для него не имело никакого значения.
Обалдевший от этого крика, я молча ретировался. Да и что я мог возразить? Какие были у меня права?
Последним вариантом был бы фиктивный брак, потому что по закону мужа обязаны прописывать к жене, какая бы жилплощадь у нее ни была, пусть и совсем крохотная. Но реальных кандидаток вот так вдруг, за короткий срок, было не найти. Одна хотела денег за эту услугу, и денег немалых, а их у меня, понятно, не было. Другая готова была сделать это для меня из дружеских отношений, да сама жила с родителями, которые, естественно, воспротивились бы. Жить же без прописки длительное время было опасно. Нарушение паспортного режима каралось по закону.
В общем, помыкавшись и ничего не добившись, я уехал в единственный город, где меня обязаны были прописать - в Кишинев, к маме. Там я получил штамп в паспорт без проблем и поступил на работу в мамин же Ботанический сад. Простым рабочим. Моими инструментами были лопата, топор, да пила, а заданием - приводить в порядок запущенные участки сада: расчищать заросли, корчевать деревья. Параллельно я пытался найти занятия поближе к моей специальности. Я завел знакомства в кишиневских театральных кругах, написал несколько рецензий. Почти каждый вечер после работы встречал мою любимую подругу Лору, с которой мы шли гулять на Комсомольское озеро. Лора была тогда и до сих пор остается ключевой фигурой в моей жизни.
Но не буду отвлекаться. Пока я корчевал деревья в Кишиневе, в отделе информации НИПТИМЭСХа сменился начальник. Глупенькая тетка ушла - то ли сама, то ли ее ушли, - и на ее место пришел Генрих Агапов. Об этом меня известила письмом одна из сотрудниц отдела. Я предполагаю, что она и другие отдельские дамы (а у меня со всеми были хорошие отношения) наговорили Агапову про мои филологические способности каких-то небылиц и убедили его, что лучшего переводчика отделу не найти.
Генрих Валентинович Агапов
Так совпало, что как раз в это время я был в Ленинграде в отпуске и смог встретиться с Агаповым. Это был деловой, энергичный мужик, к тому же занимавший какой-то пост в институтской партийной иерархии. Он с энтузиазмом взялся за организацию работы отдела, и неудивительно, что ему захотелось заполучить переводчика сразу с трех языков. Как и многие советские люди "из простых", он благоговел перед теми, кто понимал иноземные наречия. Поскольку институт охватывал своими заботами сельское хозяйство всей области, Агапову не составило труда устроить мне прописку на год у той же Марфы Александровны. Так что осенью 1974-го года я снова вернулся в Пушкин.
Но и эта прописка была только временная. Уж не знаю, в силу каких постановлений и правил, но поселковое начальство не имело права продлевать ее без разрешения свыше. Я же легкомысленно не предпринимал никаких усилий для того, чтобы сделать временную постоянной. В результате в начале декабря 1974-го года мне пришлось снова отправиться в Большой дом на Литейном.
Опять тот же подавляющий нечеловеческими размерами зал ожидания, те же гигантские двери. (Вот так и не помню, сами граждане должны были их открывать или это было обязанностью охраны. Ну хорошо, я - молодой, справился бы с дверьми. А какая-нибудь старушка-пенсионерка? Увы, не помню. В то же время трудно себе представить, чтобы для простых советских граждан двери распахивались бы невидимыми служителями, как для президента во время кремлевских церемоний.)
Как бы то ни было, дождавшись своей очереди, я вошел в кабинет и увидел, что за начальственным столом сидела женщина. Какой-то внутренний голос шепнул мне, что сейчас мне повезет. Передо мной сидела вроде бы обычная милиционерша в форме, но в ее лице не было злобности, не было того сочетания ненависти и презрения к просителям, столь характерного для советских чиновников. Просмотрев мои бумажки и выслушав робкий шелест моей просьбы продлить мне прописку в поселке Кобралово, она неожиданно спросила: "Ну, вот я вам сейчас, допустим, продлю. А что будет через год? Ведь мы не можем вам продлевать до бесконечности." Ошарашенный и одновременно воодушевленный тем, что мне не отказали с размаху и что милицейша вообще вступает со мной в дискуссию, я выпалил: "На следующий год я женюсь!" Странно, но этот ответ чиновницу удовлетворил. Она даже не спросила, есть ли у меня невеста (конечно, не было и в помине!). Повертев еще мои бумажки, она поставила на прошении резолюцию "разрешить".
Сказать, что я вышел из кабинета окрыленным, что я был на седьмом небе от счастья - мало. Я готов был бить земные поклоны и целовать милицейше руки. В тот момент эта церберша была для меня воплощением гуманности и принципа "человек - человеку друг, товарищ и брат" из морального кодекса строителя коммунизма. Меня переполняло чувство благодарности к ней, да что там к ней одной - к советской власти, разрешившей мне продолжать работать в городе, в котором я родился, и проживать в поселке в 40 км от него. А если подумать - чем отличался я, сегодняшний, от того меня, которому отказали в такой же просьбе год назад? Место работы то же самое, адрес прописки тот же. Вполне возможно, что год назад сидевший в этом же кабинете садист поругался с женой или любовницей и вообще всем отказывал в тот день, срывая злобу таким образом. А моей замечательной милицейше, доброй фее, я попался под руку, когда у нее было хорошее настроение или ей просто надоело всем отказывать, и она решила разбавить вереницу своих "нет" хоть одним "да".
Выйдя из Большого дома, я тут же кинулся всем звонить, чтобы поделиться своей удачей. Эта эйфория, признательность советскому государству живы в моей эмоциональной памяти до сих пор, 35 лет спустя. Сходное состояние описано у Достоевского в "Бедных людях", в той главке, где у героя вдруг оторвалась пуговка от платья прямо перед лицом высокого начальства. Бедный человек ожидал, что его немедленно прогонят со службы, а его пожалели, да еще дали денег на новое платье. И он не мог нарадоваться и нахвалиться на доброго начальника. Вот так и в моем случае. Всегда ожидаешь худшего, внутренне готовишься к отказу. И если вдруг фортуна в образе какой-нибудь милицейской чиновницы тебе улыбнется, твое счастье не поддается описанию.
Понятно, что дожидаться конца этого прописочного года было нельзя. Чудеса случаются только раз! Поэтому я объявил всем знакомым, что срочно ищу жену.
Киностудия "Ленфильм"
В те годы я тесно общался с ленфильмовской богемой, состоявшей из небольшой разномастной группой друзей-товарищей - гримерами, костюмерами, звукотехниками обоего пола. Мы довольно часто собирались в кабинете парткома (!) студии, где устраивались грандиозные попойки, сопровождавшиеся задушевными разговорами и выяснением отношений, что было обычным времяпрепровождением трудящихся масс всех уровней в те времена. Сколько дешевого портвейна вперемешку с водкой было выпито под портретами основоположников компартии! Сколько душ вывернуто наизнанку ко взаимному удовольствию и выворачиваемых и выворачивающих! Звездой и заводилой компании был гример Вадик Халаимов. Как гример, он достиг вершин профессии: ему поручили гримировать Кирилла Лаврова, игравшего Ленина в фильме "Доверие". Гримировать актера под пролетарского вождя считалось высшим признанием, знаком качества для любого гримера, так же как и для актера - исполнять эту роль. Кроме того, Вадик вообще был очень одаренным человеком с острым умом и богатой фантазией. Жаль, что пил много.
Короче, этот самый Вадик и нашел мне жену. Ее звали Марина, она была по образованию модельер, закончила промышленное художественное училище имени Мухиной, или просто Муху. Марина дружила с одной из студийных гримерш, от которой Вадик и узнал о ее существовании. Марине срочно нужен был муж, работающий в Ленинграде, потому что после училища ее направляли по распределению куда-то очень далеко, чуть ли не в Казахстан. Замужние же выпускницы могли отвертеться от распределения, поскольку разбивать семью было нельзя. Кроме того, замужество было выгодно Марине и еще с одной стороны. Она с матерью занимали две крохотные раздельные комнаты-шкафчика в большой коммунальной квартире в центре Ленинграда, на улице Садовой. Прописав у себя лишнего человека, они с матерью получали возможность встать в городскую очередь на новую квартиру. Ну а мне, понятно, женитьба давала постоянную прописку в Ленинграде. Это был действительно идеальный вариант для меня, потому что в любом другом мне пришлось бы платить за фиктивный брак огромные деньги.
В ленинградском ЗАГСе очередь брачующихся была на несколько месяцев вперед, поэтому мы решили совершить сей обряд в моей области. Я съездил в Сусанинский сельсовет и договорился о том, что мы приедем на церемонию через неделю или две, уже не помню точно. Собственно, никакой церемонии и не было. Хоть я и постарался надеть пиджак и галстук, вид у нас был совсем обыденный. Мы даже не позаботились о кольцах. Секретарша сельсовета сразу сказала "никаких речей я вам толкать не буду", поздравила нас с законным браком, мы расписались, где положено, и наши паспорта отметили соответствующими штампами.
А уже вслед за этим штампом я получил и заветную отметку о постоянной прописке в Ленинграде, с которой и закончились мои мытарства. Естественно, мне пришлось объявить о своей женитьбе на работе. Я обязан был поставить отдел кадров в известность об изменении своего социального статуса. Поначалу дамы в отделе информации приняли всё за чистую монету, были заинтригованы. Отдел скинулся и подарил мне часы, которые начальник мне торжественно вручил на очередном собрании. Мне было ужасно стыдно, но не признаваться же!
Помню, в первые недели симпатизировавшая мне машинистка. пышнотелая Зоя Семеновна, все пыталась выведать у меня, "оправдались ли мои ожидания". Я краснел и лепетал что-то невнятное. Со временем же, поскольку я не приносил рассказов о своей семейной жизни - а именно обсуждению семейных проблем отдел информации и посвящал бОльшую часть рабочего времени - дамы как-то потеряли интерес и перестали донимать меня расспросами. Наверняка смекнули, что к чему, особенно после того, как я столкнулся с одной из них в автобусе по дороге на работу в рассветный час совсем не в той части города, из которой я должен был бы ехать.
Через несколько лет мы с Мариной тихо и мирно развелись. В 1982-ом году я женился на англичанке, а еще через год получил приглашение от нее и, вскоре, разрешение на выезд на ПМЖ в Англию. Мне надо было выписаться от Марины. Будучи разведенным, я все равно теоретически проживал в ее квартире. Интересно, как это представляли себе паспортные начальники? Я должен был жить в одном шкафчике с нею? Или с ее матерью? Марина уже стояла в очереди на квартиру и сильно волновалась - ведь с потерей одного жильца ее могли выкинуть из очереди. Но к тому времени она уже родила ребенка - кажется, по любви - и этот ребенок, надо понимать, заменил меня в расчете квадратных метров на душу. Ее оставили в очереди, и я надеюсь, что они с матерью, в конце концов, получили приличное жилье где-то на выселках, как они ожидали, на Черной Речке или в Озерках.
Мои проблемы с армией, вернее, с военкоматами начались после окончания школы. Сразу скажу, что военкоматы так и остались самой близкой точкой моего соприкосновения с армией. В шестнадцать лет меня поставили на воинский учет и выдали призывное свидетельство, такую маленькую книжечку, без которой отныне мне было не выписаться и не прописаться. Чтобы получить прописку на новом месте, нужно было сначала встать на воинский учет в местном военкомате, а чтобы выписаться, надо было сняться с воинского учета. Это был еще один крючок советского крепостного строя.
Женя в 1966 г.
В первое лето после школы в 1966 году я не поступил в Ленинградский университет, который в те годы давал отсрочку от службы, и осенью вернулся в Кишинев, к маме, которая заведовала отделом культурной флоры в Ботаническом саду. В Ботсад пошел работать и я. Ничего "по блату" в моем трудоустройстве не было: меня взяли чернорабочим в отдел дендрария. Вместе с другими рабочими я сажал и пересаживал деревья и кусты. Мне нравилось работать на природе, такая деятельность была для меня куда предпочтительнее какого-нибудь вонючего и скрежещущего слесарного цеха. В весенний призыв - а их было два в год, весенний и осенний, - я получил повестку в военкомат: меня забирали в армию. Дело дошло до медкомиссии, что было уже серьезно.
В моей жизни было несколько военкоматских медкомиссий, и в памяти все они слились в одну. Врачи на этих медкомиссиях были очень агрессивные и злобные. Они отмахивались от любых жалоб на здоровье и видели во всех призывниках симулянтов. Впрочем, наверняка это имело под собой основания: мало кто из городских ребят хотел идти в армию. Но из-за этой предубежденности врачей страдали и те, у кого действительно были проблемы со здоровьем.
Мама разволновалась. Не то, чтобы она была совсем против службы в армии - в ту эпоху армия не имела той дурной славы, которую получила потом, после афганской и чеченской войн и из-за дедовщины. Но мама хотела, чтобы я еще раз попробовал поступить в ВУЗ следующим летом, а там уж как получится. Через какого-то своего сотрудника она вышла на человека, бывшего военнослужащего, уже немолодого, который имел связи в военкомате. Благодаря его посредничеству, мое дело отложили, а летом я поступил на театроведческий факультет Института театра, музыки и кинематографии в Ленинграде.
Более серьезный оборот армейская угроза приняла после института. Тут я могу даже опираться на даты, потому что мой двоюродный брат Георгий уже долгие годы вел дневник на им самом придуманном языке. Вот какие таланты может раскрыть и развить желание сохранить свои тайны в тайне! Я тоже вел дневники все эти годы, но придумать свой язык мне способностей не хватило. Поэтому, когда КГБ защелкал зубами, казалось, уже совсем близко, я свои дневники сжег: в них называлось слишком много имен. (Не могу объяснить сейчас, почему я просто не спрятал их хорошенько. Мог бы надежно упаковать и зарыть в землю, в конце концов.) Узнав от меня про язык, изобретенный Георгием, известный в Ленинграде филолог и переводчик Гена Шмаков сказал мне с недоверием, что этого не может быть, потому что свой язык может придумать только гений. Очевидно, Георгий не выглядел так, как в представлении Шмакова должна выглядеть гениальная личность. Но факт остается фактом - есть дневники, которые никто не может прочитать, кроме их автора.
Женя, 1972 г. Итак, вернусь к армии. Факультет рекомендовал меня в аспирантуру, но меня в нее не приняли (отдельная история). Запись в дневнике Георгия за 2-е октября 1972-го года: "У Жени неудача с экзаменом в аспирантуру. Теперь будет угроза армии". На сей раз призыв был осенним. Что было делать? Я пытался искать каких-то знакомых, которые могли бы помочь, но в Ленинграде найти подходы к военкомату гораздо труднее, чем в Кишиневе - город больше, военкоматов больше. Смешно вспомнить, как я пробовал симулировать язву желудка. У Георгия она была на самом деле, он хорошо знал симптомы, и я пошел в поликлинику с жалобами на боли в той стороне живота, где им полагается быть при язве. Выслушав меня, врачиха закудахтала, направила на анализы, где я пил капустный отвар и глотал кишку. Я даже побывал на рентгене желудка. Ушлый рентгенолог, посмотрев на меня, спросил прямо, не призываюсь ли я. Видно, таких мнимых больных призывного возраста он повидал уже немало, но обязан был выполнить положенную процедуру. Естественно, анализы ничего не обнаружили. Еще помню, что мы с Георгием даже поговаривали о том, чтобы мне заболеть воспалением легких, для чего мне предполагалось прыгнуть в уже совсем холодный Колонистский пруд в Пушкине. На это я все же не решился. Очевидно, такое испытание было пострашнее армейской службы.
Медкомиссия в военкомате Военкомат направил меня на медкомиссию, которую я прошел 4 ноября, где меня, естественно, признали годным и назначили предварительные сборы, т.е. это был последний этап перед собственно отправкой в армию. Поскольку тут вторглись ноябрьские праздники, я съездил на несколько дней в Москву попрощаться с друзьями. Я убедил себя, что раз уж это неизбежно, то нужно извлечь из этого поворота судьбы максимум пользы. Почему-то мне запомнилось, как я рассуждал с Сашей Сумеркиным о том, каким ошеломительным жизненным опытом станет для меня армейская служба.
Я вернулся из Москвы 9 ноября. Жора меня обкорнал в домашних условиях - я тогда носил длинные волосы по моде, чего не терпят все военкоматы мира, - и рано утром 10 ноября я явился на сборы в какой-то ленинградский военкомат. Кроме меня там было немного ребят. Когда очередь дошла до меня, случилось чудо. Военрук долго искал мои призывные бумаги, не нашел - и отправил меня домой до весны! При этом еще умудрился меня же и отругать, представив дела так, будто это я виноват в том, что моя папка потерялась.
Собственно, в вышеописанном случае я и не уклонялся, мне просто повезло. Настоящее уклонение с моим активным участием началось на следующий, 1973-ий год.
Женя около бывшего гатчинского военкомата на ул.Киргетова. 4 июня 2008 Моя прописка в Ленинграде закончилась вместе с институтской учебой. Прописаться в Ленинграде было немыслимо, и тот факт, что я родился в Царском Селе, для властей не имел никакого значения. Поскольку уезжать из Ленинграда мне очень не хотелось, я искал возможности прописаться хотя бы в области, потому что областная прописка давала право работать в столице. В конце концов знакомая наших близких друзей- ж/д станция Кобралово."павловцев", Марфа Александровна, сумела прописать меня в своем доме в поселке Кобралово Гатчинского района, километрах в шестидесяти от Ленинграда. Соответственно, мой райвоенкомат оказался в Гатчине, где я и встал на учет. Вскоре после этого я устроился на работу переводчиком в Институт механизации и электрификации сельского хозяйства Северо-Запада, или НИПТИМЭСХ. Георгий делал для них халтуры и узнал, что им требуется постоянный переводчик. Институт взял меня летом 1973-го года.
Не помню, как мне удалось проскочить весенний призыв того года. Но осеннего я уже дожидаться не стал. Сейчас мне трудно восстановить по памяти всю последовательность событий, совпадений и простого везенья. Но сюжет таков. Еще по институту я знал Лену Маркову, которая тоже училась на театроведческом, курсом старше. Она занималась пантомимой, причем не только теоретически, но и практически, во всяком случае, имела опыт выступлений на сцене. Мои сокурсницы отмечали ее осанку: она поразительно прямо держала спину, когда присаживалась покурить у батареи в институтском коридоре.
Я иногда бывал у нее в гостях, хотя не могу сказать, что мы были друзьями, тем более близкими. В один из таких визитов я поведал ей и ее мужу Леше о своей надвигающейся армии. Недолго думая, Леша взял телефон и позвонил своему знакомому, который работал в психоневрологическом институте им. Бехтерева, в девятом отделении - клиника неврозов и психотерапии. И этот знакомый согласился меня устроить на отделение. Не помню точно его имени - а казалось бы, должен был бы запомнить навеки! - кажется, Мурзенко, и так я и буду его называть. Конечно, это сватовство не произошло немедленно по телефону. Мы встречались с Мурзенко лично, по крайней мере, один раз. От Лены же я узнал, что у начальницы девятого отделения сына так измордовали в армии, что она поклялась спасать от службы всех, кого сможет. В советские годы о дедовщине ведь никто и заикнуться не смел, и ее тогдашние масштабы нам были совершенно неизвестны. Впрочем, любая негативная статистика была гостайной. Косить же под психа был довольно популярный способ уклонения от призыва, как мне помнится по разговорам вокруг. Многим ли он удавался - вопрос.
То, что Мурзенко согласился мне помочь, было замечательно, но его доброй воли было недостаточно. Чтобы попасть на это отделение, нельзя было просто постучать в дверь и войти с улицы. Туда нужно было получить направление из нижестоящих инстанций, и тут никто не мог ничего сделать, кроме меня самого. Требовалось пройти все предварительные ступени, начиная с самого низа.
У нас был знакомый, Эдгар, который работал врачом на "скорой помощи". Он, можно сказать, и запустил процесс. По дневнику Жоры, это было 5 апреля 1973-го года. Эдгар пригласил меня к себе в гости и там подробно проинструктировал о том, что нужно делать и как себя вести. Главное же - он дал мне справку о том, что со мной якобы случился некий припадок на улице, и он оказывал мне первую помощь. Сейчас мне кажется, что он сильно рисковал, Мы не были очень близкими друзьями, ради которых можно было подвергать себя опасности. Может быть, он пошел на это потому, что уже собирался в Израиль, куда и улетел через несколько месяцев, и ему было все равно?
Еще помнится, что при том диагнозе, который мне придумал Эдгар, у меня должно было быть скачущее давление. Какой-то молодой врач в институте, где работал Георгий, показал мне упражнение для ног, чтобы развить мышцы икр и таким образом, напрягая и расслабляя их в нужный момент, повышать и понижать давление. Этот врач сказал мне, что его знакомый таким образом просимулировал гипертонический криз.
Теперь надо было начинать с самой первой инстанции, то есть со своего районного терапевта. Поскольку я был прописан в Гатчинском районе, то и врач мой был там. Добираться до Гатчины было сложно, двумя автобусами, дорога в один конец занимала два часа. А на прием нужно было приезжать очень рано, иначе не попадешь. Но чего не сделаешь, когда клюнул жареный петух! Вставал на рассвете и ехал. Врач показался мне старым, прокуренным и не очень медицински образованным. Совсем не похож на врача, одним словом, но это было мне как раз на руку. Я показал ему справку от Эдгара, он померил мне давление два раза, и подсказанным мне способом я умудрился вызвать в нем резкие перемены, что врач отметил: "Давление скачет!" Уж не помню, что он мне прописал и посоветовал, но, по подсказке Эдгара, через пару недель я явился к нему снова и рассказал, будто такой же приступ случился со мной дома. "Мне страшно, я не хочу жить," - прошелестел я, как мне было велено, при этом сгорая от стыда. Угроза самоубийства подействовала безотказно, врач явно испугался - ответственности, что ли? - и выдал мне направление в ленинградский неврологический диспансер, что мне и требовалось по сценарию.
В диспансере врач-женщина была квалификацией получше. Мы побеседовали о моих нервах. Помню ее слова о том, что дальние смеси, как у меня - отец армянин и мать украинка - дают потомство со сложной и уязвимой нервной организацией. Она и выдала мне желанное направление в Бехтеревку.
Эти походы по врачам заняли довольно много времени, потому что Бехтеревка приняла меня на отделение 11-го сентября. Перед тем, как запустить меня в палату, мне было велено помыться в их душе, очевидно, для дезинфекции, хотя душевая комната мне запомнилась довольно грязной.
Отделение невротиков было на втором этаже. Длинный коридор с комнатами по одну сторону. Мужские палаты были справа, женские слева, но никакой разделительной преграды между ними не было, общение было свободное. В моей палате было шесть человек, включая меня, и я думаю, что по столько же было и в других. Пациентов было немного, мне кажется, что всего на отделении держали одновременно человек тридцать.
НИИ неврологии им. Бехтерева.Обитатели палаты были из самых разных слоев. Был тут пожилой работяга, который получил свой нервный срыв, как я позже понял, из-за квартирного вопроса: несколько поколений его семьи вынуждены были ютиться в одной комнате, да еще и в коммуналке. Самым верным лечением было бы дать ему приличное жилье, но на квартирный вопрос компетенция врачей не распространялась, и поэтому его кололи витаминами и делали какие-то еще оздоровительные процедуры. Другой был писатель-искусствовед, чью хорошо изданную книгу о художнике Серове я видел в магазинах. Это был страшно тощий еврейский человек с вытаращенными скорбными глазами, жутко неопрятный. Он страшно чавкал, когда ел из каких-то баночек, а по ночам с остервенением занимался онанизмом. Еще помню вполне здорового вида краснощекого парня с диссидентским уклоном. Он всем рассказывал, как хорошо в Америке, где каждый третий - миллионер. В общем, набор получился совершенно демократический. В соседней комнате был даже студент из Эфиопии, который брал у меня читать английское издание Эриха Фромма "Бегство от свободы". Что привело его на отделение, я не знаю. Вообще-то я не особенно расспрашивал своих сопалатников об их проблемах. Ведь тогда надо было бы и свои раскрыть. Я же был очень плохой врун, а правду, естественно, открыть не мог.
Вообще я пришел к выводу, что пациенты не представляли собой каких-то особо тяжелых казусов. По ним нельзя было сказать, что они нездоровы. Все, и мужчины и женщины, были обычными советскими людьми, несколько подуставшими от жизни. Вспоминая о больнице теперь, я думаю, что большинство населения страны можно было поместить на такое лечение, у всякого нашелся бы повод. Почему выбрали именно этих, а не других, можно только гадать. Кому-то повезло, кто-то по блату, как я. Я знаю, что мой институтский сокурсник со связями в Бехтеревке несколько раз ложился на это отделение поправить здоровье после чрезмерных похождений и возлияний.
Лечение состояло в витаминных уколах и в неких психоаналитических сеансах, на которые нас собирали довольно большими группами из мужчин и женщин. Там мы то слушали музыку, а потом высказывали, какие образы она нам навевает, то разыгрывали сценки, а потом обсуждали, кто как себя вел и насколько правдоподобно получилось. В самом начале же моего пребывания, меня обследовали по всякому, выясняли мое общее физическое здоровье.
Потом мне сделали еще одно обследование. Меня привели в лабораторию, поместили на больничное ложе, облепили голову какими-то проводами-датчиками, и врач начал медленно и отчетливо произносить разные слова, очевидно, проверяя, как я на них реагирую. Вдруг я услышал "Аспирантура!" и тут же сообразил, что будут разыгрывать эту карту: у меня нервное расстройство на почве неудачного поступления. Уж не знаю, что показали датчики, но аспирантура вовсе не была предметом моих переживаний, и как мне казалось, мое сердце не ёкнуло.
Через какое-то время мне дали довольно свободный режим: можно было выходить из больницы по вечерам, а на выходные вообще уезжать домой. В какой-то из вечеров я навестил Лену Маркову, и она со смехом передала мне отзыв Мурзенко: "Твой Янушевич здоров, как сраный бык!" Иными словами, я оказался патологически здоров. Якобы у каждого человека есть слабина, к которой можно прицепиться, а у меня не нашли НИЧЕГО! Ни малейшей щербинки! Чего никак нельзя было сказать по моему внешнему виду: я был длинный и тонкий, как тростник, бледный, с запавшими щеками. Раньше у меня подозревали и дистрофию и малокровие и гормональные нарушения. А я оказался образцом здорового человека, просто мечта армии!
Пару раз я выезжал в город и возвращался в больницу подвыпившим - что было строжайше запрещено! За это могла немедленно выставить с отделения. Тут на помощь приходили женщины. Они кидались отвлекать внимание медсестер, пока я пробирался в свою палату. Многие женщины на отделении мне симпатизировали, даже ссорились между собой из-за того, кто сядет со мной рядом на ужине или обеде. Наверно потому, что я был всегда готов выслушивать их истории. Одна из них, цирковая артистка Рита, ко мне очень привязалась, и когда меня выписывали, она провожала меня до ворот больницы, плакала. Потом я случайно узнал, что она была нимфоманкой. После выписки я приезжал разок ее навестить, чему она было очень рада.
На отделении была группа молодых врачей. Они прознали, что я переводчик, и тут же запрягли меня переводить им статьи по психиатрии из американских журналов пяти - шестилетней давности. Уж не знаю, где они их доставали. Я это делал с удовольствием, потому что статьи были нетрудные, и мне было даже самому интересно читать изыскания заокеанских психоаналитиков. Все же я приносил пользу и хоть как-то отплачивал за нелегальную помощь.
Так прошли два месяца, после которых меня выписали с диагнозом "диэнцефальный синдром", некое нервное заболевание, которое почти неуловимо, трудно определимо, но, тем не менее, давало желанный белый билет - освобождение от армии. Что мне и нужно было. Советский военный билет В те далекие времена за помощь, которую мне оказал малознакомый врач, я передал ему бутылку молдавского коньяка через ту же Лену Маркову. И он был доволен! Ему, интеллигентному человеку, даже было неловко! При какой-то случайной встрече вскоре после моей выписки Мурзенко покраснел, смущенно говоря слова благодарности за этот несчастный коньяк. А ведь сейчас за белый билет берут десятки тысяч долларов! Но в советские времена такая помощь была, в общем, естественной: "МЫ" объединялись против "НИХ" в самых разных жизненных ситуациях. Парадоксальным образом советская система частично осуществила свой лозунг "человек - человеку друг, товарищ и брат", но этот уникальный в истории тип отношений родился из сопротивления системе. Не берусь судить обо всех слоях советского общества, но в тех, где обитался я, сформировалась некая круговая порука: чтобы выжить, нужно было помогать друг другу. Может быть, поначалу в этой взаимопомощи и был некий расчет: ты - мне, я - тебе, Но голым расчетом человек не живет, и постепенно он растворился в той душевности и бескорыстной взаимовыручке, которые так поражали и привлекали иностранцев, приезжавших в СССР. Евгений Янушевич.
Я уже не помню точно, когда это было, кажется, в 1958 году, т.е. полвека тому назад. Мне было 12 лет. На всё лето меня отправляли в Кишинев, где жили мои тетушка и мой двоюродный братик Женя. Туда же на какое-то время приезжала моя мама, бабушка и еще разные гости. В общем, нас было много. Летом в городе было жарко, пыльно, и вот тетя моя, тетя Зоя, решила вывезти нас на Днестр, в местечко Вадул-луй-Водэ, что в 20 км от Кишинева. Туда от кишиневского базара ходил маленький автобус. Помню, что мы сначала съездили туда только вместе с тётей, чтобы договориться о жилье. Договорились, а вскоре все туда приехали.
Дом, в котором мы поселились, был, вероятно, типично молдавским. Выглядел он опрятно, был приятного, теплого охристого цвета, с аккуратными завалинками, прикрытыми крышей. И столбы, поддерживали крышу. Во дворе собака на цепи, кольцо от которой скользило по натянутой через весь двор проволоке. С ней мы очень подружились, назвали сразу «Дружком». Еще было много подсобных помещений, сараев. Размещались мы все в одной большой комнате, гостиной, «каса маре». Широкая удобная завалинка служила местом нашего времяпрепровождения. Там сидели, читали, разговаривали. А иногда тетя там даже спала ночью. Запомнилась одна ночь с невероятно сильной грозой. Я спал на полу в комнате и время от времени поглядывал на окно. В какой-то момент этой разыгравшейся стихии я увидел летающие светящиеся шары. Это были шаровые молнии, о которых рассказывали так много страшных историй.
Чудом сохранились две фотографии этого дома в Вадул-луй-Водэ. На завалинке сидят Женя, одна отдыхавшая там же наша знакомая Марья Ивановна, тётя Люба (читает) и хозяйка дома.
Здесь же - Стасик, племянник Любы Лудниковой, и Женя (с собакой), всё так же увлеченно что-то читает тетя Люба, Любовь Александровна Лудникова.
Был еще один странный случай, который мне запомнился на всю жизнь. Я стоял с собакой посередине двора. Вдруг повернул голову и увидел, как из-за забора внезапно и совершенно беззвучно вылетело «что-то», выдвинулось ближе к дому и очень быстро поднялось и скрылось в чердачном окне. Это был бесформенный, без четких очертаний, белый комок. Собака рванулась и залаяла, причем рванулась так, что цепью оцарапала мне плечо. Ага, подумал я, значит, это мне не почудилось, значит, это не обман зрения, значит, это действительно было «что-то». Уже тогда, в 12-летнем возрасте, я понял, что это было некое бестелесное существо типа Домового, потому что в раннем детстве я однажды увидел, как нечто подобное высунулось из-за печки у нас дома. Другие, когда я им рассказал об увиденном, тут же стали всё отрицать и меня высмеивать – мол, это была курица или птица какая-нибудь. А я и сейчас считаю, что это было существо вроде Домового. Ведь я был тогда еще в возрасте, когда это видят.
Днестр около Вадул-луй-Водэ Днестр был рядом. Всё село находилось на возвышенном правом берегу, непригодном для купания, т.к. там было сразу глубоко. На пляж надо было перебираться на пароме на другой, пологий берег. Вот так, каждый день всей компанией мы усаживались на большой деревянный паром, оплачивали проезд, паромщик поднимал со дна реки утопленный металлический трос и, цепляясь за него специальной штуковиной с роликами, медленно двигал всё это тяжелое плавучее средство, отклоняемое сильным течением, по направлению к другому берегу. Помню, что я норовил всякий раз спрыгнуть с парома еще до причала, на мелком месте, но однажды свой прыжок не рассчитал, плюхнулся так, что скрылся в воде с головой, чем очень напугал наших, да и сам испугался.
В те времена Вадул-луй-Водэ еще не был никаким курортом, там не было ни одного буфета или кафе, вообще ничего, разве что убогий сельский магазинчик. Меня посылали туда за хлебом. А так – кормились у хозяев жилья, видимо, таков был договор. Когда же отправлялись на весь день на другой берег Днестра, то набирали с собой всякой еды. В селе были и другие дачники, потому что на пляже был народ, лежали загорающие. Правда, лежали и загорали в зарослях на берегу, а сам берег Днестра был илистый. На солнце ил нагревался, и было приятно по нему ходить. Мы, дети, в нем даже лежали, играли, рыли канавки, что-то строили.
Наш теплоходик на Днестре.В какой-то из дней мы решили разнообразить свой отдых. Тётя разузнала о теплоходе, ходившем по Днестру до Дубоссар. И вот в одно прекрасное утро чудного летнего дня, очень рано, в часов шесть, что ли, мы втроем – я, тетя и Женя – пришли на берег реки. Подошел теплоходик, паромщик затопил свой пересекавший всю реку трос, чтобы судно могло проплыть, теплоходик ткнулся в берег, нам выкинули какой-то трап, мы поднялись на борт и поплыли. А наша хозяйская собака, отпущенная на ночь в свободное гуляние и еще не вернувшаяся в такой ранний час к своей привязи, долго бежала вдоль берега и лаяла, не понимая, куда же мы удаляемся.
Утро на Днестре. Фото Dorin Nicolaescu.
В памяти осталась сама поездка по Днестру. В этот ранний час над рекой стелился густой туман, и у меня, расположившегося на самом носу теплохода, было странное ощущение скольжения, полета. Почему-то уже тогда я почувствовал, что надо постараться запечатлеть в памяти то, что я вижу, потому что больше такого никогда не случится, что я буду вот так парить - в тумане над гладью реки. Днестр очень извилистый, причем один берег крутой - прямой вертикальный обрыв, другой – низкий, с песчаными отмелями. Теплоход так и продвигался, прижимаясь всё время поближе к крутому берегу, туда, где глубоко. Иной раз он так близко проплывал вдоль крутого берега, что, казалось, можно было достать его рукой. Время от времени причаливали – то боком, к какому-то подобию пристани, то носом в берег, и по трапу на борт поднимались пассажиры. Прежде чем причалить, специальной длинной жердью замеряли глубину реки в этом месте. Глубина реки менялась, и это зависело от стока Дубоссарского водохранилища.
Дубоссары. Плотина на Днестре.Уже не помню, как долго мы добирались до Дубоссар – два или три часа, что ли. Когда приплыли, то уже ярко светило солнце, был полдень. Увидели дубоссарскую плотину, теплоход сделал перед ней разворот и причалил к левому берегу. Вышли. Выяснилось, что времени у нас до обратного рейса очень немного. Прошлись по плотине, увидели водохранилище, дул свежий ветер, гнал волны с барашками. Успели сделать несколько шагов по Дубоссарам, маленькому райцентру. Ничего не запомнилось там. И обратно, в Вадул-луй-Водэ. Подплываем к знакомым местам, а на пляже стоит бабушка, машет нам рукой. Ожидала наш теплоход.
Хорошо было, и всё очень давно.
На причале для парома на Днестре. Моя мама, Женя и я.
В последующие годы мы опять приезжали в Вадул-луй-Водэ (точно помню, что в 1960 году), но уже только на один день, на выходной. На той излучине Днестра, что чуть южнее села, некогда совершенно пустынном песчаном берегу, куда мы ходили пешком через лес над рекой, уже в 1960 году появился «цивилизованный пляж» - с раздевалками, буфетам и музыкой. А сейчас, говорят, Вадул-луй-Водэ – это современный курорт со всякими развлекательными заведениями, практически в черте города Кишинева.
Тогда же, в 1958-м, была удаленность от городской цивилизации, сельская жизнь: немощеная дорога в центре, хлебная лавка, будка автостанции, Днестр, паром, пляж, тропинки и дорожки в сухом южном лесу, лай собак по ночам, наши детские занятия и увлечения, мысли о следующем классе в школе.
Моя тётя, Зоя Васильевна Янушевич, на днестровском пляже.
Побывал в Вадул-луй-Водэ в этом (2009) году. Ничего не узнал, никаких знакомых мест не нашел. Только Днестр - тот же. Фото - здесь.
